Матвеев открыл глаза и вдруг разом почувствовал, что жизнь переменилась, – будто и земля и воздух стали другими. Сбоку он увидел окно, тюлевую занавеску и ветку сосны, качавшуюся за стеклом. Кто-то осторожно ходил по комнате.
– Можно, – услышал он голос Безайса. – Но только тише, тише, пожалуйста. Скажи, чтоб затворили дверь из кухни. Кажется, их надо держать пять минут. Крутых он не любит, надо в мешочек.
Ему ответили шёпотом. Матвеев снова стал дремать, но его вдруг поразил звук, от которого он давно отвык. Где-то мяукала кошка – и он живо представил себе, как она ходит, выгибая спину, и трётся об ноги. Он повернул голову, и голоса смолкли. Безайс присел на край кровати.
– Как дела, старина? – спросил он, широко улыбаясь. –
Дышишь? Лежи, лежи. Привыкай к мысли, что тебе придётся порядочно полежать.
– Жарко, – ответил Матвеев. – Сними с меня эту штуку.
Он почувствовал боль в левом плече и поморщился.
– Больно? – спросил Безайс, стряхивая термометр. –
Дай, я тебе поставлю. – Он приложил руку к его лбу. – Жар.
Тебя лихорадит. Не раскрывайся.
– Где это мы сейчас?
– У Вари. Ты разве не помнишь, какой здесь вчера был переполох, когда мы ввалились?
Он ничего не помнил – голова была как пустая. Все его мысли сосредоточились вокруг тюлевой занавески, окна и мохнатой ветки, однообразно качавшейся перед глазами.
Тело болело ноющей болью – это было совершенно новое ощущение. Он обрезал себе пальцы, падал, в драке ему разбивали голову, – но такой странной боли он не испытывал никогда.
Тут он вдруг вспомнил давнишний, забытый им случай с колбасой, происшедший несколько лет назад. По карточкам выдавали колбасу, и он на рассвете стал в длинную, на несколько улиц растянувшуюся очередь. Очередь двигалась медленно – наступило утро, по улицам с песнями прошёл отряд ЧОНа, в учреждении напротив красноармеец долбил на машинке одним пальцем. После обеда пришли рабочие строить на площади арку к какому-то празднику. К
прилавку он дошёл уже вечером, и тут, когда приказчик отвесил ему полфунта ярко-пунцовой колбасы, оказалось, что Матвеев взял с собой карточки на керосин. И теперь ему вдруг стало неприятно и обидно на свою рассеянность.
«Те были синие и с каёмкой по бокам, а эти розовые и без каёмки», – подумал он.
Но он опять забыл об этом случае и вспомнил, что рядом с ним сидит Безайс.
– А что со мной, Безайс? Почему я лежу?
Безайс уронил ложку и долго искал её.
– Тебя хватило в ногу, – ответил он, вертя ложку в руках. – Но теперь опасности нет, не беспокойся. Мы тебя выходим.
Какая-то новая мысль беспокоила Матвеева. Она не давала ему покоя, и он беспомощно старался вспомнить, в чём дело. Но он знал, что дело важное и что вспомнить он обязан непременно.
Безайс тихо спросил:
– Ты какие любишь яйца больше: всмятку или в мешочке?
– Я люблю… – начал он и вдруг вспомнил. – А деньги?
А документы? Целы они?
– Не беспокойся. Все цело.
– Безайс, это правда? Они у тебя?
Безайс покорно встал и достал из мешка свёрток. Но когда он вернулся к кровати, Матвеев спал уже, Безайс пошёл к двери. У косяка сидела Варя.
– Пойдём отсюда, пусть он спит.
Они вышли в другую комнату. Варя подошла к окну.
Это была столовая, здесь стоял обеденный стол, исцарапанный мальчишками буфет и клеёнчатый диван. На стене висели барометр, карта и рыжая фотография Вариной мамы, снятая, когда мама была ещё девушкой и носила жакет с высоким воротником.
– Это хорошо, что он спит, – сказал Безайс. – Значит, рана его не очень беспокоит. Но мне прямо страшно вспомнить, как доктор вчера чинил ему ногу. Бедняга!
Александра Васильевна пришла?
– Нет.
– Ты бы не могла смотреть на это. На польском фронте, в госпитале, когда мне вырезали опухоль под правой рукой, я насмотрелся на жуткие вещи. Доктора орудовали ножами направо и налево. Они вошли во вкус и хотели начисто оттяпать мне руку. Я едва отвертелся от них. Они привели меня в операционную, раздели и положили на ужасно холодный мраморный стол. Я страшно замёрз и дрожал так, что стол заскрипел. Докторша потрогала опухоль и – р-раз!
Два!
Он выдержал паузу.
– Они сделали мне под мышкой такую прореху, что можно было засунуть кулак!
Варя молчала, прижавшись лбом к стеклу. Безайс подождал, что она скажет. Но у неё не было желания разговаривать.
Безайс прошёлся по комнате, посвистел. Ему стало тоскливо.
– Сегодня обошлось. Но что я потом скажу ему? К
черту, к черту! – как только он встанет, я увезу его из вашего проклятого города! Уедем при первой возможности.
Это худшее место на всей земле!
Варя обернулась.
– Вы уедете? Когда?
– Не знаю когда. Как только смогу его увезти.
– Безайс, почему? Вы опять попадёте в какую-нибудь историю. И тебя тоже ранят.
Он махнул рукой.
– Все равно – пропадать!
– Но это глупо! Почему не подождать, пока придут красные?
– А если они через год придут?
– Нельзя же так ехать – неизвестно куда. Особенно теперь.
– На это и шли. У тебя психология беспартийного человека: мама, папа, убьют. А я видал всякие вещи.
День был тусклый, по комнате стлался мутный свет, Варя снова повернулась к окну. Безайс прошёлся по комнате, чувствуя себя отчаянным и решительным.
