– У нас, в Советской России, настоящие парни, – сказал он, хмурясь. – Мы все рискуем шкурой. Сегодня ему ногу, а завтра мне голову. Это серьёзное дело. Матвеев сам отлично все понимает, и его не надо уговаривать.
Он подошёл к зеркалу и стал рассматривать своё лицо.
Кожа обветрилась и покраснела, около глаз лежали тёмные круги. Худым он был всегда, но теперь похудел ещё больше. За дорогу он отвык спать в постели и есть за столом. Но он никогда не придавал этому значения. «Быть здоровым, – говорил он, – это всё равно, что быть брюнетом: кому повезёт, тот и здоров. В наше время только мещане имеют право на здоровье, а нам прямо-таки некогда лечиться и прибавлять в весе».
Он прислушался – из комнаты Матвеева ничего не было слышно. Мать Вари пошла к доктору – было решено, что
Безайсу лучше первое время не показываться на улице.
Чтобы заняться чем-нибудь, Безайс нагнулся к зеркалу и сделал сердитое лицо. Некоторое время он рассматривал своё отражение, а потом высоко поднял брови и скосил глаза. В эту минуту ему показалось, что Варя всхлипывает.
Он обернулся и увидел, что она действительно плачет.
Волосы упали ей на лицо, она вздрагивала и вытирала глаза рукой.
– Варя, что это значит?
Она не отвечала. Он вынул из кармана носовой платок, но после минутного размышления сунул его обратно.
– Что это такое?
Вопрос был праздный, и Безайс чувствовал это. Женщины всегда были для него сплошным сюрпризом, и он никогда не мог угадать, какую штуку они выкинут через минуту. Когда у мужчины неприятности, он курит и режет стол перочинным ножом. А женщины плачут от всего – от горя, от радости, от неожиданности, от испуга, – и что толку спрашивать их об этом? В тягостном настроении он вынул папиросу и закурил.
– Как тебе не стыдно, – сказал он, подбирая выражения.
– Взрослая, передовая, развитая девица ревёт ревмя! Му-у!
Ты плакала вчера, плачешь сегодня. Это, кажется, переходит у тебя в привычку. Придёт твоя мать и подумает бог знает что. Она подумает, что я… что ты…
Он замолчал с полуоткрытым ртом. Его поразила новая, неожиданная, стремительная мысль. Ему показалось, что он настал, этот день, ожидаемый давно и упорно, – его праздник. Надо было петь, орать, бесноваться, а не болтать эти вялые и пошлые утешения. Он уезжает, – и она плачет!
Мяч катится ему навстречу, и надо было держать его обеими руками.
– Неужели? – прошептал он взволнованно. – Безайс, старина!.
Он потрогал ногой половицу и пошёл к Варе, обходя каждый стул. В сером квадрате окна её фигура с круглыми опущенными плечами казалась трогательной и милой.
Волосы светились вокруг головы тусклым золотом. У Безайса была только одна цель, опьяняющая и блестящая, дальше которой он не видел ничего: обнять её за талию.
Мир раскрывал перед ним самую странную и прекрасную из своих загадок, которую он хранит для каждого человека
– даже когда у того веснушки и розовые уши.
– Варя!
Она спрятала своё лицо, и он видел только шею и вздрагивающую грудь.
– Варя! – повторил он с каким-то воплем, сам пугаясь своего голоса.
Она оттолкнула его руку.
– Пусти! Какое тебе дело?
– Не плачь!
– Отстань от меня!
Он постоял, а потом рванулся, точно его держали за воротник, отбиваясь от самого себя, и обнял её за талию.
Тут он успокоился и некоторое время стоял, упиваясь этим новым ощущением и ободряя себя к дальнейшему продвижению. Пока можно было действовать молча, одними руками, было ещё сносно, но вскоре надо было начать говорить. Он боялся этих неизбежных уже слов и в то же время страстно их желал. «Я тебя люблю».
– Успокойся… ну, я тебя прошу, – исчерпывал Безайс свой скудный запас нежных разговоров. – Очень прошу.
– Я… не скажу… ни одного слова.
– Ну, пожалуйста, оставь, – тихо сказал он, совершенно иссякая.
Она словно сопротивлялась, но Безайс охватил её плечи и повернул к себе. Тогда она отняла руки от лица и подняла на него полные слез глаза. «Какая она хорошенькая!» –
подумал он возбуждённо.
– Ты понимаешь, Безайс, – заговорила она взволнованно и уже не стыдясь своих слез, – он даже не спросил обо мне! Хоть бы одно словечко, Безайс, а? Ведь меня могли ранить, даже убить, а ему всё равно! Он спрашивал о тебе, о деньгах, о бумагах, обо мне даже не вспомнил.
Значит, я для него совсем не существую? Он обо мне ни капельки не думает? Да, Безайс?
Сдерживая дыхание, она вопросительно смотрела на него. Безайс, расширив глаза, стоял глухой и слепой. Невозможно угадать, какую штуку они выкинут в следующую минуту. У мужчин все это гораздо понятней и проще, а женщины сделаны, как шарады: кажется одно, а получается совсем другое.
У него на языке вертелись только самые пошлые, самые избитые фразы: «Ах, вот как?» Или: «Вы, кажется, того?»
Или: «Я давно кое-что замечал!» Но это здесь не годилось.
Её ресницы слиплись от слез, и глаза стали большими и блестящими. Безайс осторожно отвёл руки от её талии.
