«18 сентября 1762 года. Вокруг скопилось огромное количество льда. Свободной воды практически нет. Запасы топлива и пищи на исходе. Экипаж страдает от сильного холода. В ночь с 17 на 18 сентября скончались матросы Даймон Глен и Френсис Чампмен. Судно продвигается вперед со скоростью не более семи узлов. Наблюдается сильное обледенение всего рангоута и корпуса. Дневная температура -20 °F, ночью температура опускается до -40 °F. Ветер слабый, северный, видимость плохая, над водой почти круглосуточно висит плотная дымка…»
«24 сентября 1762 года. Температура воздуха днем +14 градусов, ночью опускается до 0. Льды покрывают 80 процентов воды вокруг. Судно еле продвигается вперед, скорость не больше пяти узлов. Наблюдается полное обледенение надводной части корпуса и частичное обледенение такелажа. В 14 часов по Гринвичу обнаружили таинственное исчезновение матроса Гарриса Бриггса. Скорее всего, он упал за борт, поскользнувшись на обледеневшей палубе, однако свидетелей этого происшествия не обнаружилось…»
Судно резко качнуло, снаружи раздался негромкий стук, словно что-то тяжелое прокатилось по правому борту, нас еще пару раз мотнуло – и, хрипло заскрипев всем корпусом, корабль остановился. Я моментально вышел из тяжкого чугунного сна, лишенного всяких сновидений, не приносящего ничего, даже временного облегчения, сна, которым я уже неделю не спал, а выключался, так как организм был измотан.
С трудом сдвинув с себя ворох тяжелых одеял, я, застонав, вылез из шконки и полуощупью – в камине еле тлела кучка углей, – пробрался к выходу из каюты. Засветив фонарь, я прошел по коридору и поднялся на шкафут. Ночь была неимоверно темная и чудовищно холодная: на палубе не горело уже ни одного огня, на небе не было видно ни луны, ни звезд, только за бортом совсем рядом бесчисленными призраками маячили белые, бесформенные пятна льдин. Снаружи все промерзло уже насквозь и покрылось плотной ледяной коркой, сбивать которую ни у кого уже не было сил. Исключением стали только подвижные блоки и кнехты, за которые цепляли канаты.
Во внутренних помещениях господствовала сырость: из-за отсутствия топлива судно не отапливалось как следует, и потому там, где еще оставалось тепло, скапливался конденсат, пропитавший все вокруг, и прежде всего матерчатые вещи. Шелка и мешки с чаем в трюме заледенели и превратились в твердые куски наста, сродни кирпичам. Бороться с этим было невозможно, и сырость была для нас даже страшнее холода: при выходе на мороз она мгновенно превращалась в лед, а в помещении опять становилась влагой, медленно сохнущей на наших телах и безжалостно забирающей и без того скудные остатки тепла у измотанного недоеданием организма. Следом за мной ковылял Берроу: у него от сырости страшно опухло лицо и болели суставы, каждое движение давалось ему с большими мучениями…
Наверху, на шканцах у правого борта, скопилась небольшая кучка народа, смотревшего куда-то за борт.
Сверху из темной бездны неба шел мелкий, колючий снег, запорошивший все вокруг, и от него было немного светлее. В сгорбленном старике, на котором свободно болталась шуба, с перемотанным шарфом лицом и головой, ушедшей в уэльский парик, теперь с трудом можно было узнать прежнего энергичного и хладнокровного Ситтона. В руке он держал тускло чадивший фонарь, которым, наклонившись над бортом, светил вниз.
– Что случилось? – спросил я, подойдя к ним.
– Нас затерло льдами, сэр, – ответил он. – Корпус судна цел, но мы остановились. Придется ждать утра, сейчас ничего не видно.
