Но Ситтон не слушал никого, он явно не ожидал, что его сможет так ловко провести собственная же команда, с которой он вчера, наплевав на свое капитанское звание, как простой матрос работал под командой судового плотника. С трудом удалось увести его обратно в каюту, где он долгое время ходил из угла в угол, словно загнанный зверь, потом молча сел и бесцельно уставился перед собой в переборку (благо Метью заранее отобрал у него пистолет).
Я медленно, увязая в покрывшем палубу снегу, прошел на корму, где мятежники тайком спускали провиант. Там, возле свисающего вниз шторм-трапа, ничком лежало уже присыпанное снегом тело доктора Ингера. Голову его со стороны затылка проткнул тонкий кованый крюк: убийца нанес ему удар сзади, и снег вокруг был буро-красным от крови.
– По-видимому, он попытался помешать им, – сказал подошедший сзади Обсон. – Поэтому они и убили его. Я спал и ничего не слышал. Они так же бросили меня тут, сэр, вместе со всеми, кто не смог встать. Я ничего не знал…
Я отвел взгляд от тела доктора, а потом спросил:
– Вы бы тоже ушли, если бы они позвали вас?
– Нет, сэр, – ответил он, почему-то опуская глаза. – Как можно так поступить. Мы же англичане, а не какие-нибудь дикари. Наверняка это все Гоббс. Вы убили его друга Каммингса, он не простил вам этого и решил отомстить при первой же возможности…
«…Корабельный врач Стивен Ингер был убит мятежниками. На судне остались тринадцать человек. Среди них могут ходить только помощник капитана Дэрак Метью, штурман Том Берроу, хозяин судна Ричард О’Нилл и боцман Джеральд Обсон. Капитан Ситтон после обнаружения дезертирства помутился рассудком, и за ним установлен присмотр. Командование кораблем возложена на помощника капитана Дэрака Метью…»
– Итак, – сказал Метью, сидя за столом в каюте. – У нас остался один выход. Нам надо самим покидать судно. Эти мерзавцы разбили ялик, но мы попытаемся его отремонтировать. Сами понимаете, что шлюпку нам будет не дотащить. Я втайне поставил ловушки на птиц, и сегодня в них, впервые за все эти дни, попалась одна кайра. Птиц мало в этих местах – они мигрируют к открытой воде, и нам надо двигаться туда же.
– Элизабет мы возьмем с собой, – сказал я. – Без нее я не пойду никуда.
– Допускаю, – ответил Метью. – Остальных мы оставим здесь. Теперь, сэр, вы подчиняетесь мне, и я не потерплю всякого слюнявого человеколюбия. Все, кто не сможет идти, останутся здесь. Вашу леди, если она, конечно, сможет выдержать путь, мы дотащим, в отличие от остальных. Ситтона, если он не придет в себя в ближайшее время, ждет та же судьба. Не хватало еще волочь с собой сумасшедшего, чтобы он в пути перерезал нам всем глотки, если что вдруг взбредет ему в голову. А Обсона я предлагаю пристрелить прямо сейчас – мне не нравится его поведение. Голову на отсечение даю, что не просто так его оставили тут, он что-то задумал…
Я промолчал – поведение Обсона мне и в самом деле начало не нравиться, чем именно, я сказать не мог, во всяком случае, в его неведении относительно планов команды я не верил…
Весь последующий день мы занимались починкой ялика, но отремонтировать его так и не сумели – Гоббс знал свое дело и, нанеся несколько сильных и точных ударов, мало не разломил его надвое. Однако вопреки прогнозам Метью все лежачие в кубрике были живы – негодяи просто бросили обреченных на произвол судьбы, отобрав у них последнюю надежду на спасение…
«1 октября 1762 года. Пятый день, как мы зажаты во льдах. Скончались конопатчик Хью Уиглз и один из матросов. На корабле остались одиннадцать человек. Столбик термометра опустился до -25 °F. Господи, дай нам сил пережить эту ночь…»
