С самого утра у меня во рту не было маковой росинки, и теперь, когда все успокоилось, я почувствовал приступ дикого голода. К счастью, наш кок Каммингс, несмотря на то, что внутри судна только-только закончили приборку – шторм перевернул все вверх дном, уже приготовил обед. Причем сделал это так, будто находился на тихой кухне какого-нибудь городского дома, а не на судне, несколько часов тому назад пережившем чуть ли не конец света. Обед мне принесли прямо в каюту, и он показался мне гораздо вкуснее всех тех яств, от которых ломился вчерашний стол на нашей свадьбе.
Отец пообедал вместе со мной – он также не ел с самой ночи. Как потом выяснилось, буря разразилась далеко за полночь и он сразу же выехал из дому, не без основания опасаясь за судно, – тем более что Ситтон еще с вечера говорил ему о всех признаках надвигающегося шторма и принятых им мерах предосторожности. Признаюсь, что он напомнил об этом и мне, однако ни я, ни отец, полностью поглощенные предстоящей церемонией, не восприняли его слова с должной серьезностью. По пути ветер раскачивал карету из стороны в сторону, грозя вот-вот опрокинуть, а на углу Чапел-стрит сломавшееся дерево чуть не упало им на крышу. На набережной царил настоящий ад: в кромешной тьме огромные волны, гулявшие по всей гавани, с размаху обрушивались на пристани, сметая все, что было плохо закреплено – даже суда в доках метались взад и вперед; ураганным ветром несло разнообразный мусор. Разумеется, чтобы добраться до «Октавиуса» в такое светопреставление, и речи не могло быть, поэтому до рассвета отцу пришлось коротать время в какой-то смрадной забегаловке вдали от берега, так как все портовые заведения в этот грозный час были наглухо закрыты. И хотя наше судно было застраховано ллойдовскими андеррайтерами по всем правилам, но столь скорая потеря своей давней мечты ударяла ему в самое сердце – видимо, в его памяти еще был очень свеж ужас того самого страшного пожара. Во всяком случае, отец предпочел бы сам погибнуть в волнах, нежели воочию второй раз увидеть, как его дело опять пожрано стихией.
Когда ярость шторма поутихла, он вновь прибыл на берег – и чуть с ума не сошел от ужасной картины, представшей его глазам: по всему побережью в бушующей пене метались перемешанные с обломками и различной утварью трупы людей и животных. Стоя на набережной под порывами ветра и дождя, обдаваемый брызгами, рискуя ежесекундно быть смытым волной в кипящий котел прибоя, в свою карманную подзорную трубу отец все же, несмотря на темноту, рассмотрел среди других штормующих судов знакомый силуэт «Октавиуса». Еле дождавшись затишья, он добрался до судна, и только когда, мокрый с головы до ног, поднялся на палубу, наконец успокоился. Бравый Ситтон встретил его с хладнокровием человека, привыкшего смотреть опасности в глаза, однако бледное лицо капитана с ввалившимися щеками выдавало все чудовищное напряжение прошедшей ночи. Отец выглядел не лучше, и если бы не хороший запас корабельного рома, то воспаление легких было бы ему гарантировано…
На баке отбили три склянки, и две уцелевших шлюпки пошли к берегу, так что кроме вахтенных на корабле остались только мы с отцом, предпочтя в этот час всему свою каюту и горячий глинтвейн. Провизия, в том числе бочки с солониной, пресной водой, ромом, а также бочки с порохом были загружены на борт «Октавиуса» незадолго до принятия основного груза. Мой отец со свойственной ему скрупулезностью принимал провиант по накладным, и теперь я, сидя вместе с отцом за столом, начал разбирать эти бумаги, сверяя их со сметой расходов. Где-то недалеко на одном из близстоящих судов заиграл рожок. Отец отложил счеты и, пристально прислушавшись, произнес:
– Трубят срочный сбор…
Приоткрыв окно, выходящее на корму, я взял подзорную трубу и начал пристально разглядывать четко выступившее к тому времени из тумана каперское судно. Оттуда-то до нас и донеслись звуки рожка – на шканцах играли сбор, что весьма заинтересовало меня. Настроив окуляр, я видел, как команда выстроилась на шканцах вдоль бортов – несомненно, они кого-то встречали. Разгадка пришла через несколько минут, когда голос вахтенного спросил сверху: «Кто идет по борту?»
Неторопливо потягивая обжигающий напиток, я поднялся по трапу на палубу и, облокотившись о поручни люка, посмотрел вниз. Под бортом покачивалась шлюпка с «Тис Шарк», где среди хмурых лиц матросов подобно фонарю сияла улыбка Син Бен У.
– Доброе утро, господин, – приветствовал он меня в своей обычной манере необычайной радости.
– Слава богу, мы дожили до него, – хмуро бросил я и крикнул на шканцы: – Принять на борт!
