Кровь ударила Северьянову в голову. «Жулики!» — чуть не сорвалось у него с языка, но он только махнул рукой:
— Раз такое дело, голосуйте вашу первой!
Это была вусовская резолюция. За нее — за беспрекословное принятие современной платформы вуса, за автономию школы — подняли руки самые преданные последователи Иволгина и Миронченко, в большинстве своем поповские, кулацкие да купеческие дочки и сынки, которые ненавидели Советскую власть и всех, кто ее поддерживал.
Северьянова удивило и даже порадовало то, что некоторые убеленные сединами вусовцы голосовали против кадетской резолюции. Один из них встал и, правда, не очень храбро объявил:
— Мы согласны с вами, товарищи интернационалисты. Многие из нас ослеплены были местными авторитетами. Откровенно говоря, нас заедает рабский кругозор.
Северьянов с неприятной неожиданностью заметил рядом с Таней Глуховской Демьянова, который сидел солидно, чуть-чуть подняв руку, видимо, совершенно был уверен в солидарности своей соседки. Но вдруг тяжелые его брови дрогнули — Глуховская не подняла руки. Наклонясь над ее плечом, Демьянов с ласковым упреком приблизил к ней свое лицо. Таня с безмолвным сожалением посмотрела на него и только тогда, когда Иволгин спросил у зала «Кто против?», быстро и решительно подняла свою маленькую руку с красивыми детскими пальцами.
Демьянов долго и глубокомысленно рассматривал свою длинную ладонь, которой он только что проголосовал за им же составленную и поданную в президиум резолюцию и опустил голову.
Предложение Северьянова было принято незначительным большинством. Это была первая победа левого учительства в уезде.
Улыбаясь, Таня долго не опускала руку. Демьянов кусал губы, уставив растерянный взгляд в затылок сидевшему впереди него Овсову.
Иволгин после подсчета голосов поклонился по старому русскому обычаю поясно Северьянову:
— Ваша взяла! — И залу: — Собрание считаю закрытым.
Северьянов весело и быстро встал, поднял руку:
— Разрешите, товарищи, объявить теперь мое третье предложение!
Поднявшийся в зале шумок сразу стих.
— Прошу учителей-интернационалистов и сочувствующих им задержаться на несколько минут. Изберем оргкомитет и поручим ему создать в нашем уезде Союз учителей-интернационалистов.
Казалось, стены зала дрогнули от взорвавшегося гула одобрения и возмущения. Долго не умолкал гам и шум. Особенно усердствовали активисты вуса. Они кричали, выбираясь из зала:
— Посмотрим, как вы, большевики, создадите новую школу!
— Не выбраться вам из созданного вами тупика!
— Ваша школа-коммуна — это такая же социализация ребятишек, как социализация земли, банков и прочего!
Хлебникова, бледная и злая, вытирала наспех стекла своего пенсне носовым платком.
— Почему вы, товарищ Северьянов, не согласовали с коллегией наробраза постановку такого вопроса?
— Причем тут наробраз? Союз учителей-интернационалистов — добровольная общественная организация.
— Я о вашем анархическом поведении здесь буду говорить в укоме.
— Говорите! Товарищ Иванов, по-моему, не будет возражать. Я с ним говорил, и он вполне согласен, что левое учительство надо давно было организовать в отдельный союз.
— Кого вы выдвигаете в оргкомитет?
Северьянов достал из бокового кармана своей гимнастерки список кандидатов и передал его Хлебниковой, а сам сошел с подмосток к группе учителей, окруживших Ветлицкого. Жарынин встретил его широкой улыбкой и указал глазами на старую учительницу, которая стояла рядом с ним:
— Вот Екатерина Федоровна просит записать ее в Союз учителей-интернационалистов. Овсов и Гаврилов сказали ей, что в нашем союзе будут завтра выдавать галоши.
Старая учительница под веселыми сочувственными улыбками осмелела и выставила напоказ свою ногу, обутую в ботинок с оторванной и прикрученной какими-то тесемками подошвой:
— Скоро холод и слякоть. А от моей избы, где я живу, до школы пол версты. Грязь по колено…
— Екатерина Федоровна, — перебивая старую учительницу, сказал с искренним участием Северьянов, — Овсов и Гаврилов над вами посмеялись. Но назло им для вас мы обязательно добудем либо новые ботинки, либо галоши. А возможно, и то и другое.
