Чужая душа потемки
Б это раннее сентябрьское утро Мамай вторично решил проверить на прочность нервы князя московского. Обычным проверенным способом: растревожить строй урусских воинов, укусить и назад. Молча. Пусть московский князь Митя чихает в раздражении от непонятности. Для этого и используют специально подготовленный отряд конников, обычно двигающийся застрельщиком впереди войска.
Через час-другой бешеной скачки, пять сотен мамаевых всадников остановились в прямой видимости московской пешей рати. Развернулись полусотнями и замерли. Московиты опомнились, перестроились, ощетинились копьями и тоже замерли.
Час прошел в молчаливом противостоянии. Солнце так расщедрилось, что земля взопрела под ногами. От тишины в ушах колокольный звон. Не выдержал затяжного напряжения один из русичей, жила ожидания в нем лопнула, рванул рубаху на груди, закричал истошно и с копьем наперевес рванул к строю вражьих конников.
Определив русича как перебежчика, мамаевы конники расступились, образовав живой коридор, куда и устремился дико вопящий копьеносец.
Поначалу ногайцы вознамерились сразу поднять его на четыре сабли, но воздержались. Вырвали копье, слегка оглушили, бросили поперек седла и ускакали прочь. Молча.
Потом, сменив лошадей, доставили добычу прямо в мамаев шатер, поставленный по походному – на копьях. Изрекли приветствие, доложили:
– Урусский перебежчик. Трясется весь и штаны мокрые…
Мамай глазами своими желтыми, немигающими, оглядел перебежчика с головы до ног, остался доволен. Урус явно был испуган: губы дрожали и запах от него шел нехороший.
– Кто он? – поинтересовался Мамай.
– Говорит, что хрен его знает…
– А кто такой Хрен?
– Овощь. Редькин родственник. Вроде дяди или племянника. Как репа. Но редька знатнее.
– Не брат ли хозяина юрты или сторож при очаге? Первой степени родства или второй? От корня или от семени?
Поскольку никто не знал ответа, послали за толмачем-переводчиком. Тот быстро вошел в курс дела:
– Если дядя по материнской линии на старо-русском речении это “уй”, а сын дяди – “уем”, то племянника “уя” зовут “уец” а жену “уя” зовут “уйкой”! Понятно?
– Непонятно!
Послали за вторым толмачем. Второй не первый, и по росту, и по голосистости. Затолмачил громко, быстро, безостановочно:
– Если у англов, к примеру, одно слово означает и “синий” и “голубой”, то у русичей слово “уй” многозначительнее. Это и сват, и брат, и шу-рьяк, и шурин…
– Как мой тысячник Ашур?
– Ашур – это имя, а шурьяк – родственное лицо.
Мамай не понял опять и послали за третьим. Третий не стал зря толочь воду в ступе, сказал, что хрен редьки не слаще и толково растолковал, что у русичей есть особое пристрастие к иносказательным выражениям, когда некоторые слова имеют несколько толкований, применяемых по обстоятельствам. В данном случае, хрен – это не овощное растение, а… а…
– Ладно, – махнул рукой Мамай, – сам разберусь с этим редькиным родственником, – и глазами желтыми, немигающими посмотрел на перебежчика, – ну, что стоишь столбом, юрту подпирающим? Оробел? Онемел? Кланяйся, да пониже, с тобой не кто-нибудь, а сам беклярибек говорить желает. И не трясись припадочно, смерть твоя стороной прошла… Потеряв голову, по волосам не рыдают, так, кажется, у вас, урусов, говорят? Перебежчик? Ну и что? Не ты первый и не ты последний. Что молчишь? Язык проглотил или боишься?
– Топор пня не боится!
– И кто же из нас двоих пень? – вопросил Мамай риторично. И по-простецки добавил, – да ты сядь, сядь, я разрешаю. Как у вас говорят: в ногах правда отсутствует…
– Не переломлюсь, постою на своих двоих!
– Ты, хренов родственник, спесь свою придержи за узду, – прикрикнул на перебежчика Мамай, – ничего плохого с тобой не случится, уши и нос останутся на своем месте! Поговорим с тобой кое о чем и после, чтобы не ложиться спать тебе на голодный желудок, плотскую утеху примешь. Попросту говоря, жрать получишь. Обычной еды воинской – лапши, лагмана по-нашему. С бараньим жиром для вкусности. А на закусь, на сладкое, на десерт, вместо компота (лишнее – вычеркнуть) – тебе приведут полонянку – кавказскую пленницу. Не возражаешь?
“О, злее зла честь татарская!” – мог бы воскликнуть перебежчик словами князя русского. Но не знал он летописных слов и промолчал, а беклярибек продолжал вести свою линию:
– Успокоился? Безмолвствуешь? Значит, не возражаешь, молчание знак согласия, так у вас урусов говорят? И перестань издавать неприличные звуки… Итак, сколько войска у князя московского?
– Откуда мне знать, ежели я не московский!
– А кто же?
– Рязанский!
Ногайские нукеры обескураженно переглянулись. Их задача была – просто посеять недоумение и растерянность у московских пешцев. А этот урус выскочил и переметнулся. Спросили:
– А чем докажешь?
– У вас что, уши заложены? Не слыхать разве, что разговаривая я “акаю”?
– Ну и что?
– А московские – “окают”!
Рязанский урус явно оплошал, ибо московские тоже “акают”, а “окают” вологодские, володимерские, костромские…
– И новгородские?