Час прошел, бой в разгаре, лишь один Михаил Брэньк у знамени недвижим. В размышлении: почему выбор князя московского с переодеванием пал именно на него? Попался первым на глаза или под руку? В любом случае плохо. Отвратительно. Мерзостно. Пакостно! В силу своей деятельности Брэньк преотлично знал о неблаговидных поступках, так или иначе связанных с переодеваниями, изменением личности, общественного положения, самозванством, ибо считался главным в Москве по сыскному-разыскному ведомству. Подобного рода мистификации свойственны не только мошенникам, завистникам, лицемерам, душегубцам и прочим уголовникам, но и ряду государственных деятелей всех времен и народов. А первое нравственное преступление с переодеванием произошло на заре человечества в древние библейские времена… Задумав получить у отца благословение на первородство, Иаков – младший сын патриарха Исаака, – купил это первородство у своего старшего брата Исава. За миску чечевичной похлебки! Для осуществления коварного замысла Иаков напялил на себя шерстью наружу шкуру ягненка и явился к папаше. Тот, почти слепой, ощупал на плечах Иакова овечью шкуру, принял его за косматого Исава и признал право первородства за переодетым. Первородство-то не абы что, а право на наследство. На власть. Так-то…
Двигаясь вместе с войском, Брэньк хлеб воинский не зря ел, на корню пресекая вздорную болтовню, отрицательно влияющую на воинов. Вечерами то и дело затевались глупые ссоры с переходом на мордобой, чего никак нельзя допускать в походных условиях. Воин перед сраженьем нужен здоровым, сытым, выспанным, а не с разбитым носом в результате безрезультатных споров: чьи бабы толще, лучше и красивше? Костромские, ярославские, московские или тощие на зад да бойкие на взгляд угличские? Иные мужики охочие на разхристанных, а другим по нраву бабы рязанские: на ощупь – гладкие, на язык – хваткие, на глаз – пропащие, зато работящие и дающие много приплоду… Однако, вдвойне опаснее разговорчик, затеянный два дня назад возле костра сверхбдительным воином из числа приблудных лесорубов с рязанщины:
– Знать бы, что за подозрительные лица едут в обозных возках крытых войлоком?
– Знамо дело – либо княжью казну охраняющие, либо русалок…
– Тю, тетеря… русалок в бочках деревянных с водой везут и без охраны, подходи и любуйся! А эти, внутри возков, лики свои скрывают умышленно. От кого прячутся? Если купцы, то где их товар? Ежели княжьи советчики, то почему пищу вкушают отдельно от воевод?
– Может, они воины секретного назначения, застрельщики либо внедряемые?
– А почему оружия при них нет, а на перстах перстни обличья не русского?
– Иноземельные они и перстни их – знаки опознавательные.
– Ежели иноземельные, то почему они по-русски разговоры ведут? Втройне подозрительно! Эй, Мишаня, покочегарь тут за меня, а я переоблачусь в одежу возчика да пойду послушаю их разговорчики…
Такого поворота событий да еще с переодеванием допускать нельзя. Сегодня любопытных интересуют засекреченные обоздники, а завтра им вздумается заглянуть под полог шатра князя московского! Не на ветер слова пущены. Это не болтовня на бытовом уровне: чьи бабы глазастее, бокастее да грудястее, а с политической подоплекой и для отвлечения любознательных от выяснения личностей обозных лиц, надо просто-напросто переключить их внимание на что-нибудь иное: летающую тарелку, прыгающую кикимору… И Брэньк незаметно подмигнул Щуру – своему верному помощнику. Толковому, дельному, в меру наглому, в меру хитрому: то под индюка глупого рядится, то щеглом щегольски заливается. Тот еще фрукт по мере надобности.
Щур намек понял, бросил в костер щепку, чем-то особенным пропитанную, отчего дым густой повалил, удалился тихой сапой в темь кромешную и завыл. Волком! Да так жутко, что воины ближе подвинулись к огню, делая вид будто им стало вдруг зябко. А Щур выл столь натурально, что не сразу заметил среди деревьев волчью стаю. Семь белых подлунных силуэтов подступали к нему охватом. Когда круг почти замкнулся, он спас себя песней в другой тональности. Получилось столь удачно, что стая удалилась, определив его глупым соперником своего вожака. Костер тем временем разгорелся шибче, а угасший разговор возобновился:
– У, волчара… небось белый от ушей до хвоста!
– Почему белый?
– Потому что лысый, что вчерась дорогу нам перебегал!
– Ну, и что?
– А то… Поволкуем? Для разогреву?
– Коросту тебе на язык! Добровольно лезть в пасть волчаре? От его воя, аж, в дрожь бросает…
– А что, братцы, не взяться ли нам за копья, да шеренгою, да на вол-чару всем разом, а?
В ответ в кустах что-то зашебуршало, чихнуло, фыркнуло, рявкнуло. Это Щур обезопасивал себя. На этот раз от людей.
– Ax-ты, ox-ты… Кто это, что это? – заволновались возле костра, – где копья, где оружие?
– На телегах!
– А телеги где?
– В обозе!