Пока выясняли, бдительный Иваньша с товарищами за топоры схватились. У дровосеков-плотников топоры всегда под рукой. Если не в работе, то за поясом заткнуты и при нужде – настоящее боевое оружие. За рязанцами повскакивали и другие. С ножами: куда козлы – туда и бараны… Такого поворота событий тоже допускать никак нельзя и Брэньк заорал:
– Куда? Назад! Разве не понять, что в кустах не волк, а волкодлав! Человек-оборотень! Нет от него спасения, у волкодлава свой счет к людям! Это черт знает что, из рук-ног вон выходящее…
Брэньк в волнении от возможного провала операции, заговорил неправильными оборотами речи. Видимо, гены проснулись либо голос пра-предка Вильгельма прорезался, выехавшего из люксембургской земли по уже забытым причинам на службу к Александру Невскому. С тех пор люксембургские гены верно служат князьям московским. Преданно. Ответственно. Самоотверженно. По долгу, вере, совести. И Брэньк распорядился:
– Ну-ка, костровой, подбрось-ка в огнище дровище, а то, кабы того-чего из леса не выскочило… О трех ногах. Слух про волкодлава не зря ходит…
Брэньк неоднократно прибегал к такого рода ухищрениям – не допускать же раскрытия государевой тайны о купцах, присутствующих в обозе, в качестве средств массовой информации наряду с нищими, дервишами, каликами перехожими и прочими проходимцами, перемещающимися с места на место… Идея появилась на свет из уст князя московского и потребовала воплощения в жизнь. В первую очередь, чтобы едущие в обозе были в целости и сохранности. Именно им, очевидцам-свидетелям предстояло разнести по белу свету весть о победе войска русского над ратью мамаевой. Поразительно, но князь московский в этом был уверен загодя! Мистика? Или трезвый расчет?..
О победе русичей над татарами ближняя Европа узнала от нескольких, независимых друг от друга, ходячих источников. От монаха-хрониста Дитмара из Любека. От гражданина Позильге из Померании. От богослова кранца из Гамбурга.
В азиатский Ургенч и Хорезм весть дошла со скоростью верблюда и закрепилась посредством персидского историка Низамаддин-Шами. А в Каир на реке Нил известие приплыло на купеческом судне, преодолев путь синим Азовским морем, Черным сурожским, Средиземным с заходом во все прибрежные города. В труде арабского истерика Ибн-Халдуна “Книге назидательных примеров по истории арабов, персов, берберов и народов, живших с ними на земле” нашлось место и для записи о разгроме русичами войска мамаева…
Но все это произойдет после боя на Куликовом поле, а сейчас Брэньк во все глаза глядел, как стойко бился полк пешцев под управлением московского воеводы Тимофея Вельяминова, родного брата казненного год назад в Москве на Кучковом поле за службу тверскому князю в пользу Мамаю. Во все времена не жаловали предателей-переметчиков! И, вдруг, Брэньк увидел, как врезалась в строй пешцев свежая сотня мамаевых конников и как от удара кривой и острой татарской сабли упал на землю Куликова поля Тимофей Вельяминов, искупив смертью своей страшную вину брата-изменника… Выпал из жизни Тимофей Вельяминов, но не выпал из памяти времени.
Коннице Мамая удалось пробить брешь в рядах русичей и прорваться к взгорку, где трепетало на ветру алое полотнище стяга войска московского. Один из конников приметил у древка стяга человека в княжьем облачении и сам у себя поинтересовался:
– Не урусский ли князь это? В красном плаще и золотом теме? Однако, почему он сидит на коне недвижимо, даже без признаков моргания, будто он не жив, будто он уже “мурд”, мертвяк, то есть? Конь под ним боевой, беглый, а не из ярма бычьего. Обряжен по княжески. Грудь и шея в кольчуге пупырчатой. Узда с чеканом. Седло в серебре, под седлом – сафьян. Если кольчуга на урус-князе равна стоимости десяти добрых коней, то какова цена этих коней, ибо брони на них в два раза больше, поскольку грудь конская пошире человечьей да и шея длиннее! Знатная добыча…
Изготовился лучник, растянул тетиву от уха до уха, чтоб наверняка, сказал самому себе: “хорошая мишень для попадания…”
С начала битвы, Щур дважды подбегал к Брэньку.
– Стоишь? – спрашивал.
– Стою! – отвечало начальство.
А когда на третий раз подбежал и увидел, как упал Брэньк на землю со стрелой в груди, выполнив до конца приказ князя московского – стоять насмерть, то в отчаянья завыл волком. Жалостливо, сострадательно, пронзительно. На самой высокой ноте! И в тесноте боя, свои и чужие лошади стали топтать Щура копытами! Как волка!..
– На миру и смерть красна! – кричали пешцы на поле боя, отражая врага тесной толпою и бились, бились, не отступая, пока не остались лежать на земле живыми мертвыми… И когда пал последний копейщик, в это, крайне опасное для русского войска время, положение выправил Боброк-Волынский. По его сигналу выскочил из летописной Зеленой дубравы летописный конный засадный полк во главе с Серпуховским князем Владимиром Андреичем и переломил исход сражения!
С этой атаки и пошел отсчет победного дня войска русского! Мамаевы рати дрогнули и, бросая раненых, обозы, отстающих, обратились в беспорядочное бегство!