Больной отпил несколько глотков, но, видно, по своей слабости немного пролил. По старым монгольским поверьям было большим грехом пролить на землю кумыс, считавшийся священным напитком. Никто не обратил внимания на оплошку больного. Никто, кроме Едухана. Он считал, что безусловное исполнение старых национальных обычаев является истинной чертой монгола.
— Слижи с пола молоко! — приказал Едухан.
Больной воин даже не шевельнулся.
— Слышал или нет? — поднял голос Едухан, не терпящий неповиновения. Слижи и искупи свой грех!
Но больной так был равнодушен ко всему, что вновь не сделал никакого движения.
— Ну? — Едухан в нетерпении схватился за плеть. — Долго ль буду ждать?
Тут из свиты выступил один из военачальников по имени Таптыка1. Таптыка был начальник сотни, входившей в состав тысячи, которой руководил Едухан.
— Этот воин из моей сотни, и он очень плох. Позволь, благородный мурза, сделать это за него мне. Едухан усмехнулся:
— Что ж, искупи его грех ты, Таптыка, коль твои подчиненные не умеют искупать грехи сами.
Таптыка встал на колени и слизал с покрытого грязным войлоком пола пролитое молоко.
Салахмир во время этой сцены сохранял молчание, так как воины этой палатки являлись подразделением войска его брата. Но по выражению его лица нетрудно было понять: он не одобряет поведение Едухана. Прежде чем выйти, Салахмир сказал больному:
— Не поддавайся плохим мыслям и крепись. Как только придем к рязанскому князю, — сразу вытребую для тебя доброго лекаря.
После обхода всего стана Салахмир со свитой вернулся в свой шатер, отдал распоряжение накормить свиту мясом. Когда из соседнего шатра, соединенного с шатром Салахмира общей стеной, слуги внесли блюда и стали устанавливать на низкой подставке, Салахмир обратился к Едухану со словами:
— Брат мой, этот несчастный воин — их твоей тысячи, и потому я не стал вмешиваться в твои распоряжения. Теперь, в присутствии лишь близких, позволю себе сделать замечание: ты не прав.
Едухан, усаживаясь, с горячностью ответил:
— Салахмир, ты плохой воин! В тебе слишком много сочувствия. Сочувствие для воина — помеха и обуза. Ведь этот воин вот-вот подохнет, и чем ни скорее, тем лучше для нас. Зачем ему чье-то сочувствие? Сейчас ему важнее уйти в мир иной безгрешным.
— Боюсь, брат мой, ты сознательно воспитываешь в себе жестокость. В детстве ты был, я это знаю, куда сердечнее.
Подняв руки и дав возможность слуге засучить ему рукава, затем опустив руки в таз для омовения, Едухан ответил, полный собственного достоинства:
— Советую тебе, брат мой, вспомнить об одном предании, связанном с именем великого Чингисхана. Чингис однажды сказал сыну, когда тот, взяв град, пощадил его сопротивлявшихся жителей: "Строго запрещаю тебе миловать врагов моих без моего ведома. Сострадание — признак слабой души…"
— Это предание мне известно, — ответил Салахмир. — Но давай рассудим. Великий Чингисхан потребовал от сына, чтобы тот не щадил врагов без его, хана, ведома. Выходит, право помилования он все же предусматривал, но это право хотел оставить лишь за собой… И Чингис не раз этим правом пользовался, хотя известно, что был он очень жесток. Даже он, жестокий человек, прибегал к милосердию.
Едухан стал оспаривать доводы старшего брата. Он уважал Салахмира именно как старшего брата, но не мог соглашаться с его мнением, которое, как он считал, никак не соответствовало учению Чингисхана.
Среди присутствующих были и рязанские послы, и тогда Салахмир обратился к Епифану Корееву с просьбой разрешить спор. Епифан был целиком и полностью на стороне Салахмира, но не желая обидеть и младшего, он так сказал:
— В высшем смысле прав Салахмир, ибо только сочувствие и сострадание к ближним поможет нам приблизиться к вратам рая. Но в каком-то смысле, пусть и более низшем, прав и Едухан. Без понуждения в войске нет дисциплины, а без дисциплины не достичь желаемого.
Ответ рязанского посла пришелся всем по душу. Едухан, кивая на Епифана, сказал с восхищением:
— Сильно хитр!
(С той поры Едухан неизменно говорил об Епифане, что тот "сильно хитр". Эти слова, относящиеся к Епифану Корееву, стали прозвищем не Епифана, а того, кто их часто употреблял — Едухана. Так младший брат Салахмира стал обладателем двух прозвищ1.)
А Епифан, проникаясь к Салахмиру все большей симпатией и доверием, думал: "Пожалуй, князь Ольг Иванович не ошибется, коль отдаст свою прекрасную сестру за этого татарина".
