— А и возьму, коль согласится, — ответил Олег совершенно уверенный в том, что согласится, ибо служба в дружине князя почиталась делом и почетным, и выгодным. — А теперь, Габай, вели твоим людям разместить воинов…
Габай подозвал нескольких человек и приказал им обеспечить кров всем ратным. Самого же князя и его воевод пригласил к себе домой. Дом его, по соседству с церковью, выделялся среди прочих изб крестьян гораздо большими размерами и толщиной бревен. Обширным было и подворье — оно свободно вместило в себя несколько десятков лошадей.
Прежде чем ввести гостей в горницу, Габай распорядился очистить помещение от живности. Стайка прыгучих курчавых ягноков, десятка два, тотчас были выпровождены в один из хлевов, в то время как двух рыжих телят сам хозяин перенес из горницы в другую избу. После очистки горницы от соломенной подстилки хозяин ввел гостей, и Олег с удовольствием потопал по полу: он был не земляной, как в те времена было принято у крестьян, а деревянный, из плах.
— Как у доброго боярина, — заметил одобрительно. — Таракан, клоп водится?
— Таракана вывел — выхолодил избу под Рождество и морозом его выморозил, а с клопом не управился. Супротив клопа, князь-батюшка, мужик слаб — эту тварь на кулачки не вызовешь… И на холод клоп крепок.
— Ну, ништо. Воеводы мои устали — клопы им не помеха.
Хозяин пригласил гостей за стол, уставленный постными закусками и вскоре явилась в горницу с подносом румяная старостиха — в длинном, до пят, платье с каймой из кружев, в высоком, шитом жемчугом, кокошнике. Каждому поднесла, по русскому обычаю, по чарке крепкого меда. Едухан, когда женщина поднесла ему чарку, вдруг ухватил её за стан и тут же получил от Габая крепкого щелчка деревянной ложкой по лбу. Рязанские воеводы рассмеялись, татары оторопели, а Едухан схватился за нож. Беду предотвратил Салахмир: перехватил руку гневливого брата.
Хозяин дома как ни в чем не бывало объяснил:
— Не знаю, какие у вас, татар, порядки, а у нас, рязанцев, не принято лапать чужих баб.
Князь Олег с легким упреком сказал, что мог бы и предуведомить о том гостя, а не бить сразу по лбу.
— Дак я не топором его ударил, — заоправдывался Габай. — Нечто он не очухается от удара ложки? Ну, а коль я не так поступил — винюсь…
— Впредь больше так не делай. На них, татар, вся моя надежа.
Тут Габай осмелился подсказать князю, что сила князя не только в его собственных воинах и нанятых им татарах, но и в сиротах, крестьянах, среди которых немало сыщется тех, кто охотно вступится за князя. Да и сам он, Габай, коль князь дозволит, вступит в его рать…
— И много ль вас, таких охотников, сыщется? — заинтересовался Олег.
— С полста верных.
— Ого! — одобрили воеводы.
— Что ж, помощь сирот как нельзя ныне кстати, — сказал князь.
— Оружие у вас есть?
— Вил и топоров хватит.
"К топорам твоим добавим копий и рогатин, — размышлял Олег, взволнованный неожиданным предложением старосты встать в его ряды. — Пешцев мне как раз не хватает. Коль Габай не ошибается — по пути ко мне пристанут ещё отряды крестьян…"
Так оно и случилось: в оставшиеся дни похода в рать Олега влились ещё несколько отрядов крестьян, обеспечивших ему перевес в силах над противником.
Владимир Пронский не успел как следует подготовиться к сражению. К тому же он сделал ошибку, клюнув во время боя на приманку: ложное отступление ордынского отряда принял за истинное, помчался основным отрядом за отступавшими и попался в заранее приготовленную западню.
Сам Владимир едва не убежал, но был настигнут, взят в полон. Олег, обгоняя повозку пленника, попридержал коня, всматриваясь в ненавистный ему посеревший лик Владимира. Его, крепко привязанного к саням, везли в Переяславль.
— Так-то, соколик, — процедил сквозь зубы Олег. — Недолго ты погрелся на чужой печке…
Процедил медленно, наслаждаясь этой медленностью и презрительно щуря глаза на врага своего. Он испытывал ни с чем не сравнимое упоение. Мало того, что победу одержал блестящую и полную, после которой Владимиру уже никогда не поднять головы, он ещё получил удовольствие видеть повергнутого врага в самом жалком униженном виде — привязанного простыми крестьянскими веревками к саням, оборванного. Еще большее наслаждение он испытывал от сознания, что бросит врага в темницу и сгноит его там, как последнюю тварь. Да, так он отомстит врагу, и месть должна быть полная и беспощадная, способная возместить ему пережитые им страдания.
— Перехитрил меня… — Владимир дернулся, норовя порвать верви, скрипнул зубами: — Что ж, убивай… Но попомни: Москва все одно отомстит тебе. Не увернешься от её карающей руки. И никакая ханша Тулунбек не убережет тебя…
Над ним взвилась плеть окольничего Юрия. Окольничий, видно, вспомнив, как был пленен в Пронске и как его держали взаперти, ударил по лицу пронского князя с потягом. Владимир мотнул головой, окропляя брызнувшей кровью свой кафтан и сани и уклоняясь от очередного удара. Олег пришпорил коня; свита — за ним. Из-под копыт — брызги коричневого от навоза, набухшего талой водой снега.
