Кратко Епифан изложил просьбу: некогда Москва отбила у Рязани не только Коломну, Лопасню, но и иные уделы и волости по Оке, и князь Олег Иванович просит Мамая помочь ему вернуть те уделы. Кроме того, князь умоляет царя царей во время похода его ратей провести их не через Рязанскую землю, а около…
Слушая, Мамай даже приоткрыл один прищуренный глаз пошире. Первая просьба ему ничего не стоила — какая разница, кому из союзников отдать уделы — Литве или Рязани? Вторая покоробила — золотое кольцо с дорогим восьмигранным камнем в сморщенной мочке его уха сердито качнулось.
— Мяса, хлеба моим воинам пожалел? Овса моим коням пожалел? вопросил с сарказмом.
От недавнего добродушия Мамая не осталось и следа. Теперь перед Епифаном сидел другой Мамай — настороженный, способный в любой миг впасть в раздражение и гнев. С таким Мамаем надо было вести разговор аккуратно — не то получишь обратный результат.
— Для тебя, царь царей, моему князю ничего не жаль. Он лишь печется о том, что когда твое войско поедет через Рязанскую землю, то его народ будет занят уборкой урожая, и он не сможет достойно встретить твоих ратных и достойно угощать их…
Епифан нагло прикрыл свое вранье легкой приятной улыбкой. За его словами крылось другое: "Если ты, царь, поведешь свое войско через нашу землю во время уборки урожая, то разорение рязанским крестьянам будет двойное: ордынские воины ограбят и очистят их амбары и погреба до последнего зернышка и последнего куска сала, а их хлебные нивы будут потоптаны ордынскими конями".
Мамай, много лет исполнявший в Орде должность беклярибека, в ведении которого и внешняя политика, и суд, и военное дело, видывал на своем веку немало ловких людей, каковым был и он сам. И каждый раз, когда ему приходилось сталкиваться с таковыми, он интересовался ими, учась у них, а порой его интерес перерастал в любование. Епифан его заинтересовал.
— Ты сказал — твоему коназу ничего для меня не жаль. Так?
— Истинно, — подтвердил Епифан.
— Но ты сам же опровергаешь себя: выходит, твоему коназу куда дороже урожай крестьян, чем сытость моих воинов и коней. Что скажут мне воины, которым предстоит отвоевать у Москвы для Рязани уделы?
Епифан едва не опустил свои ноги на пол, но вовремя спохватился, решив не показывать своего волнения. Еще дорогой в Крым, в тихие ли морозные дни, в пургу ли, он десятки раз прикидывал в уме, какой убыток будет принесен его народу, если ордынская рать пройдет через Рязанскую землю. Предполагалось, что войско Мамая будет насчитывать сто тысяч воинов. Каждому по одному барану — и то сто тысяч. Но за время прохождения через все Рязанское княжество с юга на север воин съест не одного, а десяток или два десятка баранов. Разорение! Потопчут чужие кони и хлебные нивы…
— Твои воины не будут голодать в походе, — возразил Епифан. — Князь Ольг Иванович распорядится расставить своих людей на пути твоего войска, чтобы заботиться о его пропитании.
Сказав так, Епифан подумал: "Коль твои воины пойдут закрайкой нашей земли, где очень мало населения, то им придется запасаться в поход сушеным мясом, мукой и пшеном, своими собственными продуктами. Ибо тех же баранов там уже не у кого будет взять. Конечно, кое-что им перепадет и от рязанцев, но лишь кое-что…"
Мамай настаивал:
— Если моим воинам в походе будет голодно, худо будет твоему же коназу.
— Не будет голодно, — заверил Епифан. — Мешки с просом и мукой наготове. И овса для коней твоего войска есть достаточный запас. И потом, продолжал Епифан, одушевляясь уж тем одним, что Мамай не сердится и даже не перебивает его, — рязанским ратникам сражаться будет с московитами куда охотнее, когда крестьянам дана возможность спокойно убрать урожай. Великое дело, коль твое войско пройдет закрайкой нашей земли…
Теперь Мамай даже восхитился рязанским послом. "Ишь, как защищает интересы своего народа! Вот у кого поучиться бы некоторым моим послам!" подумал он, несколько позавидовав рязанскому князю, располагавшему таким напористым послом.
— Великое дело!.. — проворчал он добродушно. — Это смотря для кого! Для твоего государства, может быть, и есть в том выгода, а для моего в чем польза?
Добродушие Мамая не было беспричинным. Готовясь к войне с Москвой, он не сидел сложа руки. Послы его побывали и у волжских буртасов, и у осетин, и черкесов, и, конечно, в Кафе, где правили генуэзцы, — вербовал себе отряды. К тому ещё заручился помощью литовцев и рязанцев. Вырисовывалась отрадная картина! Под его рукой будет такое войско, что только сумасшедший засомневался бы в его победе. Вынудив Русь платить ему дань в том же размере, в каком она платила прежде ханам Сарая, Мамай, обогащенный русским серебром, легко управится со своими соперниками, с тем же Черкесом или Тохтамышем, и уж накрепко сядет на престол в самом Сарае, вновь воссоединив ныне осколочную Золотую Орду. И тогда все чингисиды смирятся с тем, что на престоле не чингисид…
