— В том польза для твоего великого царства, о, могущественный и непобедимый хан! — донесся до ушей задумавшегося Мамая голос Епифана, — что доблестное наше воинство, узорочье рязанское, костьми ляжет за тебя и нашу общую победу!
Мамай от таких слов зажмурился — и всем стало ясно, что ему по шерсти речь рязанца; но тут же он приоткрыл глаза и покачал головой: все-таки не мог он, умудренный опытом трудной борьбы за власть, поддаваться сладкоречию, тем более в устах прохитренного посольника. Нет, не мог. Не обвести его вкруг пальца. Он улыбнулся улыбкой недоверия.
— А что скажут мои советники? — обратился он к сыну Мансуру, эмирам, темникам, бекам.
Сидевшие в вольных позах, со скрещенными ногами, советники благодушие Мамая передалось и им — все как один стали высказываться в пользу Епифана, ибо каждый из них уже получил от него хороший подарок.
Мамай выслушивал их благосклонно, но улыбка недоверия все ещё не покидала его лица. Наконец он заключил:
— Что ж, Епифан, передай от меня твоему коназу: войско мое я проведу краем его земли…
На том прием рязанского посла закончился. С минуту Мамай, после того, как рязанцы откланялись и ушли, сидел на своем троне, удивляясь тому, как Епифан ловко убедил его и добился своего, хотя первоначально Мамай не считал для себя приемлемым согласиться на условия рязанцев. Впрочем, как не уважить просьбу союзника? За союзника надо держаться…
Но дело было не только в том, что рязанский посол умел убеждать и настаивать на своем. Мамаю нельзя было терять союзника. Собираясь в поход на Москву, он мыслил только о победе. Это на Воже его войско могло проиграть: оно не отражало всей силы Орды и начальствовал им не он сам, а темник Бегич. Поражение на Воже хотя и ударило по престижу Мамая, но вера в него в войсках была очень сильна. Теперь он решил возглавить войско сам, а самому проигрывать нельзя.
Смысл своей жизни он видел только в одном — добиться ханского престола. Но как? О, если бы он был из рода Чингисхана! Тогда при его способностях полководца и редкой талантливости правителя было бы легче добиться своей великой цели.
Но Мамай не был чингисидом. Он был по происхождению монголом, а родом — из племени кият. Двести лет назад, во времена Тэмуджина, будущего Чингисхана, племя кият враждовало с ним, и когда Тэмуджин одержал победу над всеми своими врагами и соперниками и стал Чингисханом, то выходцы из племени кият вынуждены были навсегда довольствоваться жребием слуг. Наиболее удачливые добивались высоких должностей, но никто даже и помыслить не мог о том, чтобы свергнуть с престола чингисида. Это незаконно и не было бы признано не только многочисленными чингисидами, но и всем народом.
Хорошо зная историю монголов, Мамай не раз задавался вопросом: почему властвуют чингисиды, а выходцы из племени кият вечно должны им прислуживать? Не произошла ли ошибка истории? И нельзя ли её исправить?
Но если исправить ошибку истории, то почему за это не взяться ему самому? Смолоду он ощущал в себе избыток энергии, сил, обладал быстрым умом и решительностью, не лишен был и оглядчивости, без чего в большом деле тоже нельзя. Разве что один недостаток был ему присущ, да и тот слишком незначителен, чтобы обращать на него внимание: в минуты душевного волнения он начинал заикаться и бормотать. Пока он бормотал, он выглядел жалким, но как только бормотание кончалось — уверенность, твердость и властность возвращались к нему.
Первый шаг к заветной цели — женитьба на дочери хана Бердибека. Мамай тогда был молод, но уже темник, в его распоряжении было десять тысяч войска, успевшего отличиться в нескольких боях. Сразу же после свадьбы, сыгранной в Сарае, Мамай отправился в свой родной Крымский улус в качестве наместника. Но вскоре был отозван Бердибеком в Сарай и получил вторую, после хана, должность — беклярибека.
Должность была настолько велика, столько власти сосредоточилось в руках Мамая, что он, являясь к тому же зятем хана, в уме уже примеривался к трону… Один раз, оставшись в тронном зале один, воровски огляделся, быстренько сел на трон, принял величественную позу, повел широкими плечами, важно шевельнул бровями… И столь же быстро соскочил — в приемной комнате послышались шаги слуг. А когда слуги вошли, то увидели странную картину Мамай бормотал сам с собой — слишком сильное волнение испытал, побывав несколько секунд на заветном месте.
Бердибек сидел на престоле непрочно. Его руки были в крови по локоть, — трон ему достался ценой убиения отца, хана Джанибека. Кроме того, он повелел убить всех своих двенадцать братьев, которые могли бы стать ему соперниками, но от этого число соперников не уменьшилось. Зная, что готовятся против него заговоры, Бердибек рассчитывал на своего зятя, его расторопность и особый нюх на враждебные происки. Но слишком поздно он вызвал Мамая. Заговор уже был давно тщательно подготовлен, и Мамай не в силах был предотвратить его…
