Законодательство вообще прилично ужесточилось: умышленное убийство автоматом обеспечивало «вышку», еще ряд преступлений тоже теперь в эту же категорию попал. За хищения и взятки свыше ста тысяч рублей полагалось теперь посидеть и подумать над своим поведением уже двадцать пять лет, заметно более суровыми стали наказания за махинации в розничной торговле, совершение преступлений в пьяном виде автоматически удваивало срок. Ужесточение коснулось и «исправительной системы»: никаких условно-досрочных, за попытку побега срок тоже просто удваивался. За любые преступления сроки просто суммировались, причем за некоторые преступления — «с повышающим коэффициентом». Но самые суровые, по мнению Николая Семеновича, изменения я продавила для сидящих женщин: в случае беременности их не освобождали, а переводили в специальные учреждения, где они рожали, затем выкармливали младенца (максимум до девяти месяцев), после чего ребенок у них изымался и они отправлялись «досиживать» — причем три месяца беременности и все время выкармливания в срок отсидки не зачитывался, а за сам «факт» автоматом добавлялось еще полгода. И отказ от выкармливания тоже считался преступлением. Правда, тут мне «продавить» Президиум Верховного Совета не удалось, и это стало «преступлением средней тяжести», со сроком от полутора до трех лет…
Но вот Сережа меня поддержал, обозвав товарища Пономаренко весьма изысканно (хотя и цензурно). А сестры Ястребовы даже написали Пантелеймону Кондратьевичу письмо. Я его, правда, не читала и что ему старушки написали, так и не узнала, но он, встретив меня перед Новым годом, с усмешкой поинтересовался:
— Светлана Владимировна, эти ваши старушки-близняшки в войну в конвойных войсках бандеровцев не сопровождали?
— Нет, но они из-под Ленинграда, в войну и мужей, и детей своих потеряли.
— А… тогда понятно, им такое писать и говорить можно…
Но что именно «такое», он мне не сказал, а я старушек расспрашивать не решилась. Мне вообще не до того было: первого января началась «третья часть Марлезонского балета»: поголовный перевод системы сберкасс на пластиковые карты. Вроде бы чисто формальная замена сберкнижек на карточки — но с одним совершенно неформальным условием: сберкнижки «на предъявителя» заменялись картой при условии, что ее владелец лично и с паспортом в сберкассу придет и подробно объяснит, откуда у него возникли такие сбережения. И срок на перевод таких счетов в карточные был ограничен полугодом (за исключением случаев, когда владелец находился в тех местах, где сберкасс не имелось: за границей работал в советских учреждениях или в дальних экспедициях: для таких случаев полгода отсчитывались с момента «возвращения» владельца в зону доступности сберкассы).
И вот тут-то и начался настоящий праздник! В постановлении, опубликованном тридцатого декабря, особо отмечалось, что «сотрудники сберкасс вправе потребовать предъявить доказательства законного получения хранящихся на счетах средств», но требовали это далеко не у всех. Если человек на такую книжку постоянно вносил мелкие суммы (скажем, пару сотен с каждой получки или до тысячи с премии), то к владельцам таких счетов вопросов вообще не было. А если на счет единовременно клалась крупная сумма, то вопросы тут же появлялись — и сотрудники касс были тут вообще ни при чем. Все же работа готовилась два года, все счета (и все движение средств по ним) были введены в базы данных, так что система «сама определяла», требуется ли подтверждение или нет. А результат получился интересным: примерно семьдесят миллионов таких счетов так и остались «невостребованными». Потому что в первые дни, когда предъявлялись такие сберкнижки (совершенно «левыми» людьми зачастую) довольно много народу загремело в КПЗ «для выяснения»: ведь изменения в уголовном законодательстве тоже в прессе подробно излагались и там отдельно указывалось, что «попытка снятия средств с чужой сберкнижки на предъявителя считается воровством», а товарищи зачастую даже не могли «вспомнить», когда и почему они этот счет открывали. И уж тем более не могли внятно объяснить, откуда у них деньги взялись.
