Но до двадцати лет, будучи несовершеннолетним, такой кульбит он мог проделать только с согласия отца – а тот предсказуемо взбунтовался. Да и усталая докторская комиссия, до которой Савва все-таки правдами и неправдами добрался, через десять минут уже жестоко забраковала его, углядев им самим не замечаемую «косолапость». «Да что я вам, медведь, что ли, в самом-то деле?!» – только и успел возмутиться Савва перед тем, как его мягкой, но на поверку совершенно железной хваткой взял за плечи и аккуратно выставил за белую дверь огромный безмолвный санитар.
Через месяц он уже и не думал жалеть, что вместо холодных вшивых окопов оказался в бесконечных коридорах Двенадцати коллегий[36] – и однажды вместе с Володей Хлебцевичем, с которым как-то сразу по-хорошему сошелся, даже сподобился после вечерней лекции, когда лампы были уже погашены и шаги по древнему паркету звучали особенно гулко и тревожно, лицезреть местное грустное привидение нерадивого студента… Правда, имелись и другие товарищи по учебе, с которыми они впервые стеснительно поехали в публичный дом средней руки, где некоторое время были узнаваемы и до некоторой степени любимы…
А образ маленькой Оленьки Бартеневой, девочки оленьей породы, остался там же, где спрятаны были драгоценные воспоминания отрочества и раннего юношества: среди столетних Лужских лесов, под жемчужным небом, на излучине плавной реки с песчаными, усеянными ласточкиными гнездами берегами, под воспаленным глазом луны на седом помосте зловещей заброшенной мельницы… Звонкий и теплый, как июньский дождик в полдень, голосок никогда по-настоящему не исчезал из памяти сердца, потому оно и рванулось с радостным узнаванием ему навстречу сквозь галдящую толпу взбесившихся женщин – той алой ветреной весной семнадцатого.
Оля оборвала стих, глянула, просияла – и каблучки шустро застучали вниз по ступенькам.
– Савва, Боже мой, Савва!
Девушка оступилась в самом низу, но молодой человек успел ловко подхватить ее за талию и ухватить за кисть – так она впервые оказалась у него в объятьях.
– Олененок… Как я рад… – выдохнул он ей в сбившуюся шляпку.
Оля капризно вывернулась и сказала полушутя:
– Сколько раз просила – не называй меня этим дурацким прозвищем! А то повернусь и уйду…
Савва покорно, но безо всякого притворства рассмеялся, продолжая сжимать маленькую ладошку, без перчатки холодную, – и тут же мелькнула мысль, что невероятно глупо было бы сейчас взять и поцеловать Оле руку, как взрослой, – хотя он и знал прекрасно, что они ровесники, и ей, стало быть, тоже двадцать два.
Все вмиг пропало кругом: и дурацкий митинг взбалмошных дам, и ошалелый народ на Невском; серо-красной массой обтекала их, не увлекая и не затрагивая, возбужденная людская река – они шли вдвоем по замусоренной мостовой, как по бесконечному облаку, – словно утратив вес и надев одну на двоих шапку-невидимку… О чем говорили? О революции, конечно, и о том, какая дивная, хорошая, чистая и трудовая разворачивается перед ними жизнь; об университете и курсах немножко – обоим оставался год до окончания, и оба, разумеется, прилично запустили учебу, на лекции не ходили, на экзамены не записывались и даже не интересовались, читает ли, слушает ли кто-то вообще какие-нибудь скучные дисциплины в эти невероятные исторические дни, – «Успеется, наверстаем: не мы одни!»
– Я на историко-филологическом, а История вершится у меня на глазах – какие лекции?! – возмущалась Оля, когда они сворачивали на Литейный, и вдруг сжала Савве локоть: – Вот на этом самом месте в конце февраля лежал убитый мужчина, он от случайной пули погиб… Видишь, там, у Жуковской, еще баррикада с красным флагом? Я как раз домой бежала – мы тут с подружкой неподалеку снимаем… Так, представляешь, его… тело… публика завалила деньгами целиком, они полностью его покрыли… И кто-то написал: «В пользу жертв великого переворота». А потом в газетах была фотография – везде одна и та же: эта ужасная гора денег, под которой – мертвый человек… И рядом я стою, как дура. Ну, и другие, конечно, тоже… Но я почему-то впереди всех. Брат потом специально ко мне пришел, и так ругал, так кричал, что Надя – ну, с которой мы квартиру снимаем, – даже испугалась и убежала… А чем я виновата?
– Постой, а почему ты квартиру снимаешь? – спросил молодой человек, сразу почувствовав, что ему это отчего-то
Савва тоже снимал жилье: он взрослый мужчина, студент, ему нужен… простор для маневра. Отец безропотно платил за маленькую комнатку в Коломне, с прихожей и ватерклозетом – говорил, что это из его, Саввиной доли за проданное имение. Кроме того, он и сам был когда-то студентом и в душе понимал, что его любимой жене совершенно незачем знать о различных тонкостях студенческой жизни сына – например, видеть, как того, мертвецки пьяного, товарищи несколько раз втаскивали по лестнице и клали вниз лицом на диван – чтоб не захлебнулся, если начнет тошниться. Ну и курсистка одна – свободомыслящая – с юридического к нему целых полгода ходила – не маме же ее представлять…
