Но нужно было все же на что-то решаться – и бывший студент намеренно твердо постучал по плечу коренастого дельца в надвинутом картузе, коротком пальтугане и высоких смазных[58] сапогах, от которого только что вполне благополучно отошла, пряча что-то в широкую муфту, хорошенькая барышня. Делец с достоинством обернулся.
– Клим!
– Савва!
Их голоса прозвучали одновременно – и в следующую секунду молодые люди уже крепко обнимались.
– Пять лет… – повторяли они оба, хлопая друг друга по спине, по плечам, – и вновь кидались в объятья. – Пять лет, пять лет…
Им не исполнилось в тот день и двадцати трех, сознательный жизненный опыт обоих измерялся едва ли десятилетием, поэтому число «пять» по отношению к минувшим годам пока воспринималось весьма внушительным, а если учитывать те события, что непостижимым образом уместились в это короткое время, то и вовсе казалось, что с момента их последней встречи пролегла чудом преодоленная бездна.
– Ну как ты, что? – наконец отстранившись, спросил, вглядываясь в лицо старого друга, Клим.
Сам он изменился разительно – и выглядел не юношей, а зрелым мужчиной на четвертом десятке – такая непробиваемая уверенность сквозила в каждом его движении, такими законченными и четкими стали черты умного нагловатого лица с несколько презрительным выражением, а главное – взгляд его стал тяжел и непроницаем, былая открытая пытливость исчезла, словно Клим обрел какое-то окончательное знание, менять которое не собирался вовек. «Интересно, а у него обо мне какое первое впечатление? Похоже, не слишком благоприятное…» – подумал Савва, с внутренним неуютом чувствуя, как острые, графитового цвета буравчики глаз его приятеля без труда ввинчиваются ему куда-то гораздо глубже, чем хотелось бы.
– Как все, – осторожно ответил он. – Вот, пришел керенки на старые деньги обменять.
– Это ты правильно, – легонько усмехнулся Клим. – Керенки теперь совсем негодящие. Скоро ими вообще подтираться можно будет… Впрочем, и от новых толк невелик. Мой тебе совет: как обменяешь, – и те сбрасывай поскорей, пока хоть где-то берут, и не смотри на цены. Новое правительство скоро свои напечатает – и уж вряд ли менять будет. Только платить ими – тем, кто у них служить станет… А вот золотые, если остались, храни до последнего.
– Какое там… – грустно махнул рукой Савва. – Мы с Олей уже меной по деревням промышляем, что твои комиссионеры…
По лицу приятеля проскочила странная тень, на долю секунды явив в нем что-то настолько злое и хищное, что Савва сразу пожалел о том, что имя невесты легкомысленно соскочило у него с языка.
– Ты видишься с ней? – внезапно охрипшим голосом быстро спросил Клим. – Что она?
«Значит, он все-таки был по-настоящему увлечен ею», – понял Савва и решил немедленно расставить все по местам:
– Она моя невеста. Венчаемся на Красную горку. Потому мне и нужны теперь деньги, чтобы не только к Пасхе, но и к свадьбе хоть каких продуктов достать. Ты… – он решился, – ты ведь можешь помочь? Оля обрадуется. Она в первый же день, как мы встретились год назад, сказала, чтоб я тебе от нее кланялся, если увижу…
Клим медленно кивнул, пристально глядя на Савву и, очевидно, обкатывая какую-то новую мысль, потом спросил:
– А родители что ж? Твои, ее… Здоровы? Помочь не могут?
Савва махнул рукой, принужденно рассмеявшись.
– Не благословили. Ни мои, ни ее. Олина мать единственная одобрила наш союз – но она в конце зимы умерла, а отец с теткой – ярые противники. Найди, говорят мне, сначала хорошую службу с постоянным доходом, прислугу обеспечь… Будто не видят, что весь мир соскочил с оси! Ну, а мои в Крыму теперь. Осенью были благополучны, а сейчас и подумать боюсь, что с ними, – никаких известий. Газеты ведь писали, что там зимой творилось[59]… – он горько вздохнул: – Только на Бога остается уповать… Я один пока живу дома, Оля с подругой на квартире. Обвенчаемся – ко мне переедет, конечно. А уж насчет службы с доходом… Сначала мне мою учебу закончить надо, а ей – курсы… Слухи идут, будто с осени устроят один университет для всех, мужчин и женщин, – да кто ж теперь точно скажет… – его голос дрогнул: – Правда, Клим, помоги – ты, я вижу, можешь: вон какой стал важный и деловой, мне не чета.
Товарищ его кивнул.
– Само собой, – сверкнул острой улыбкой. – Видишь, поменялись мы с тобой местами, а ты, дурачок, не верил, когда я говорил, что наше время придет и мы еще с вами поквитаемся… Но ты – это другое, тем более что вы с Олей венчаться собрались. Вовремя, ничего не скажешь! Ну, да дело молодое… Помогу, конечно. Не ты же нас с матерью со двора прогнал… Она и года после того не прожила – так подкосило ее. Спасибо, тетка с мужем меня к себе в лавку приказчиком поставили, не дали с голоду околеть.
Савва втянул голову в плечи и пробормотал:
– Я им доказывал… Объяснял… Ни в какую! Тебя искал… Не нашел… – при этом он со всей ясностью понял, что и доказывал неубедительно, и объяснял бестолково, и искал не настойчиво, и уж совсем тихо добавил: – А жемчуг за комодом у Кати оказался… Нитка порвалась… Нашли, когда имение продавали…
Клим пожал плечами.
