– Что уж теперь. Может, так и лучше. Зато теперь я большого полета птица и сам себе хозяин. Ну, не выперли бы меня из реального, а дали б аттестат с одними пятерками… И что? Сейчас бы, как ты, студентом-недоучкой с голодными глазами по Питеру мыкался и по рынкам побирался… – Он глянул на бывшего друга свысока и коротко приказал: – Давай свои бумажки и стой здесь, жди. Я тут знаю, кто повыгодней обменяет.
И действительно, буквально через десять минут «новый купец» вернулся и, бегло оглянувшись по сторонам, сунул Савве за пазуху пачку несколько менее бесполезных, чем керенки, «красненьких» и кивнул в сторону выхода.
– Пойдем. Познакомлю тебя кое с кем. Недалеко тут, на Сенном.
В окрестностях Сенной площади шла такая же бойкая торговля, как и на Александровском рынке, только продавали тут съестное. Савва спрятал нос в поднятый воротник своей уже весьма потрепанной студенческой шинели: невыразимый, достойный ада смрад стоял вокруг от всех этих тощих, незнамо когда убиенных цыплят, покрытых явными синяками гниения, почти разлагающейся рыбы, у которой жабры тем не менее намазаны были чьей-то свежей кровью для имитации свежести, тухлых желтых гусаков, распростертых на перевернутых ящиках, сиреневого цвета солонины, немытых бычьих кишок и почерневших поскребков квашеной капусты… «Не может быть, чтобы кто-то покупал это даже теперь…» – в странном, почти эсхатологическом ужасе думал Савва, поспешая за уверенно шагающим куда-то внутрь рынка Климом. Наконец они остановились перед одноглазым, совершенно разбойничьего видя дядей в лохматой, явно снятой с кого-то папахе, державшим в вытянутой руке двух белых дохлых куропаток, от которых так же, как и от всего вокруг, тошнотворно несло разложением.
– Слушай сюда, – не здороваясь и не обращаясь по имени, внушительно заговорил с разбойником Клим. – Вот этот господин придет к тебе в конце пасхальной недели. Он мой друг с детства, поэтому чтобы все было как надо: свежее и без грабежа. Сейчас бросай свою тухлятину и пойди покажи ему, что у тебя есть и почем. Только смотри у меня: если узнаю…
– Да что вы, Клим Евсеич, разве ж мы не понимаем-с… – кланяясь и вихляя, залебезил тот неожиданным фальцетом. – В лучшем виде сделаем-с… Извольте-с, милсдарь[60], пожалуйте-с… Накормим-с… Что в вашем «Малом Ярославце»[61] допрежь кормили… Только глазом мигните-с…
Клим протянул Савве руку:
– Идти мне надо. Дела. Зайду к тебе как-нибудь, повидаемся. И с Олей… потолкуем о прошлом… – в этот миг глаза его отчетливо сверкнули дурным зеленоватым пламенем, так что лепетавший запутанную благодарность Савва осекся, поперхнувшись. – На Красную горку, стало быть, венчаетесь… Ну-ну, – он повел плечом, нехорошо ухмыльнувшись, и сразу же круто повернулся, отправляясь восвояси.
Савва проводил его тревожным взглядом, ловя в себе испуганную мысль: «Лучше б не встречались… Нет больше моего прежнего доброго Клима… Да и был ли он?! А этот опасен, как дикий зверь… Да, опасен… И силен… И зачем только я на него наткнулся!» А бандит между тем провел его сквозь корпуса смердевших падалью «свиных лавок», где был выход за площадь к домам, открыл перед ним дверь на черную узкую лестницу (содрогнувшись, Савва вспомнил Раскольникова), шустро взлетел по высоким ступеням и распахнул дверь в квартиру. Молодой человек шагнул внутрь вслед за ним и замер: над цинковыми ящиками с дымящимся сухим льдом на вбитых в стену крюках висели отличные, свежие окорока, головокружительно ароматные ветчины и колбасы, на полках стояли чистые корзины с белоснежными яйцами, кадушки с отборной, зернышко к зернышку, красной икрой, ярко-желтые, в аппетитных ямках, кубы сливочного масла… Он уже ничему не удивлялся, и все это ворованное изобилие вдруг стало отчетливо противно.
– Вы на Светлой в какой денек прийти изволите-с? – угодливо извиваясь, спросил делец. – Это, значит-с, чтоб я к назначенному часу все лучшее приготовил-с для вашей милости, как Клим Евсеич наказывали-с…
– В субботу перед вечерней, – отрывисто бросил исполненный отвращения Савва. – Не провожай, любезный. Я дорогу найду.
