– Товарищ капитан! Разрешите доложить! Я прибыл на склад, чтобы передать товарищу сержанту Прищенко мёд! – и он показал взглядом на банку.
– Так-так. Мёд, значит, – я медленно, заложив большие пальцы рук за ремень на боках, прошёлся вокруг Лепёхина, слушая, как тот тяжело дышит. – Об этом вы расскажете в Особом отделе, товарищ лейтенант.
Сказал, как молотком припечатал.
– Тов… товарищ… капитан… – заблеял «соперник».
– Молчать! – прервал я его попытки оправдаться. – Насколько мне известно, мёд в рацион питания бойцов СМЕРШ на нашем фронте не входит. Значит, он был добыт незаконным путём, а именно посредством отъёма у местного населения. Знаете, Лепёхин, кто вы? Мародёр! А за такое трибунал и расстрел.
Лейтенант побледнел, на его гимнастёрке начали расплываться тёмные пятна от пота.
– Товарищ… капитан… – он кашлянул и заявил вдруг. – Разрешите посмотреть ваши документы.
«Мал клоп, да кусач», – подумал я и вытащил из нагрудного кармана удостоверение. Сунул в морду лейтенанту. Тот пробежал глазами.
– Убедился? На тебе ещё, – дальше были документы на госнаграды. – Ещё вопросы?
– Никак нет… но… как же это? Вы же были старшиной… – продолжил блеять Лепёхин.
– А вот это уже, лейтенант, не твоё собачье дело, – ответил я жёстко. – Вот тебе моё последнее, и ни хрена не китайское, предупреждение. Ещё раз увижу рядом с Зиночкой, – кастрирую. Понял меня?
– Да…
– Что?!
– Так точно, понял, товарищ капитан! – вытянулся Лепёхин.
– Так. Вот ещё что. Мой старый «виллис» цел или списали уже?
– Цел.
– Значит, так. На собственные деньги купишь два комплекта шин и вручишь водителю, который теперь на этой машине. Взамен тех, что Садым порезал. Помнишь?
Лейтенант виновато опустил голову.
– Теперь катись отсюда колбаской по Малой Спасской.
– Есть катиться! – Лепёхин развернулся на каблуках и строевым шагом покинул помещение, тихонько закрыв за собой дверь.
Я повернулся к Зиночке. Она тихо смеялась, прикрыв рот ладошкой, её глаза искрились от радости, а щеки пылали алым румянцем. После такого представления Лепёхин вряд ли когда-нибудь снова сунется. Да и к чему теперь? Впереди у него демобилизация и дорога, которая больше не приведёт к ней.
– Зиночка, – я шагнул ближе, взял её за руки. Они были тёплыми, чуть дрожали. – Ты слышала про демобилизацию?
– Да, нам уже зачитали приказ, – кивнула она. – Женщин отпускают первыми.
– Я тоже подал рапорт, командир полка завизировал. Теперь еду в штаб дивизии оформляться. А после всё… Алексей Оленин станет вольным человеком, как степной ветер.
Она взглянула на меня с надеждой, в глазах – свет и вопрос.
– Поедешь со мной? – спросил я, ощущая, как сердце стучит, будто молот по наковальне.
– Куда? – прошептала она.
– Да куда пожелаешь, любимая! Страна у нас огромная. Средства есть. Найдём тихий уголок, построим дом, разобьём сад, заведём кучу ребятишек…
Зиночка рассмеялась, но в смехе этом уже звучало что-то звенящее, счастливо-невероятное.
– Хорошо ты придумал, Алёша… Только…
– Только что? – я подался вперёд, вцепившись в её пальцы крепче.
– В каком качестве я всё это буду с тобой делать? – её голос дрогнул.
Я усмехнулся, шагнул назад, сунул руку в нагрудный карман и достал кольцо – простое, но с ярким, как ночное небо, сапфиром. В её глазах вспыхнул огонь удивления.
Я опустился на одно колено, протянул ей кольцо и с волнением, которое не испытывал даже перед боем, произнёс:
– Зинаида Прищенко, ты выйдешь за меня замуж?
Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами – такими же, как в тот миг, когда увидела меня после долгой разлуки. Потом её губы дрогнули, взгляд затуманился, и она, пунцовая от волнения, прошептала:
– Да!
Через пару часов, когда мы смогли-таки расцепиться друг от друга, – благо, за это время на склад никто не приходил, и нам не помешали наслаждаться, – я сказал Зиночке, что мне надо проститься с боевыми товарищами. Пообщаюсь с ними, а потом двину в штаб дивизии. Там получу документы и вернусь за ней, моей теперь уже полноценной невестой.
– Только ты, пожалуйста, осторожнее там, – напутствовала девушка на дорогу. – Я тебя очень-очень буду ждать.
Я крепко поцеловал её на прощание и вышел. Зиночке я нисколько не солгал. Мне в самом деле очень хотелось уйти из армии и стать обычным гражданским лицом. Не сумел выжить в прошлой мясорубке, но это удалось сделать здесь, на Дальнем Востоке, в 1945 году. Так чего ж судьбу испытывать? Тем более у меня теперь денег столько, – на три жизни хватит. На вторую точно, а ещё детям и внукам останется.
Я нашёл всех, кого смог, в который раз уже сказав про секретную миссию, по результатам которой стал офицером и получил награды. С Кузьмичом даже опрокинули по сто грамм наркомовских, а дальше я нашёл пункт связи и позвонил в штаб полка, откуда недавно уехал. Тогда Кейдзо там не было, – уезжал куда-то по делам. Теперь его позвали, и я с ним тепло попрощался, искренне признавшись, что он первый и единственный хороший японец, с кем пришлось иметь дело.
