Сначала царила полная тишина, но через пару минут лязгнул замок, зашуршал засов, и створка отворилась. Изнутри выглянул испуганный толстячок низенького роста, с большими залысинами, в китайской одежде. Его широкое лицо с заметным двойным подбородком выглядело румяным, будто он только что отошёл от жаркого костра. Чёрные, слегка всклокоченные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Маленькие, прищуренные глаза искрились живым интересом, но в них читалась твёрдость и насторожённость.
Он был облачён в традиционную китайскую рубаху из тёмно-синей ткани, застёгнутую на медные пуговицы по центру. Рубаха, хоть и простая, выглядела добротной, с ровными швами и чуть потёртыми краями. Поверх рубахи мужчина носил длинный жилет с узором в виде повторяющихся символов удачи. Свободные штаны из плотной ткани завершали его облик, заправленные в стоптанные, но прочные башмаки.
Толстые пальцы одной руки уверенно сжимали деревянную трость с резной головкой дракона, которую он использовал скорее для статности, чем из необходимости. Его движения, несмотря на полноту, были неожиданно быстрыми, а в голосе, звучащем поверх толпы, слышались властные нотки.
– Здравствуйте, товарищи, – солидно поздоровался он, с интересом и немного опасливо глядя на нас. – Чем могу служить?
– Ваше имя и должность, – скорее потребовал, чем попросил опер.
– Лэй Юньчжан, к вашим услугам, – церемониально поклонился он, выходя наружу.
– Внутри оружие есть? Японцы?
При этом слове директор «станции утешения» немного скривился.
– Нет, только я и мои девушки.
– Сколько?
– Семнадцать.
– Выводите их всех наружу, составьте список. На всё у вас десять минут, – приказал Добролюбов и посмотрел выразительно на часы. Потом отправил наших бойцов занять позиции по периметру амбара. Я так догадался – чтобы ни одна из девиц не вздумала убежать. Ну, или кто там ещё может прятаться. Потому бойцам опер сказал держать оружие наготове. При малейшей попытке сопротивления – стрелять на поражение.
Ни секунды не споря, директор ушёл внутрь. Мы остались снаружи, тоже держа ушки на макушке. Кто его знает, что может дальше случиться? Вдруг внутри камикадзе спрятался? Но всё обошлось, и дальнейшее мне напомнило знакомство товарища Сухова с гаремом Абдуллы. Разве только женщины не были одеты в паранджу, а довольно бедно по сравнению с «директором» – в простеньких застиранных хлопчатобумажных платьицах, босые. Но больше всего поразил их возраст: младшей было лет 11, старшей около 50-ти.
Лэй Юньчжан выстроил их в ряд, потом по требованию Добролюбова провёл перекличку. Оказалось, все семнадцать на месте. Они выглядели жутко напуганными, переминались с ноги на ногу, в глаза старались не смотреть, а всё больше в утоптанную землю под ногами. Помимо бедной одежды, я заметил многочисленные синяки на лицах, на руках и ногах, следы от ожогов окурками. «Женщины для утешения» выглядели истощёнными.
Добролюбов подозвал к себе старосту:
– Женщин накормить.
– Товарищ офицер! – вскинулся Гун Чжэн, – мы не можем…
– Это приказ, – твёрдо заявил лейтенант. – Отыщите в деревне продукты и накормите этих несчастных.
Я так и не понял, с чего вдруг у старосты и остальных жителей деревни к этим беднягам такое отношение. Следовало разобраться. Когда Гун Чжэн, бормоча что-то себе под нос, ушёл вместе с помощником, опер потребовал от «директора» рассказать про «станцию утешения».
Лэй Юньчжан, стараясь держаться уверенно, – хотя страх выходил из него в виде пота, который полукровка постоянно вытирал шёлковым платочком, расшитым золотыми драконами, – попросил нас зайти в амбар и провёл в своё помещение. На иностранный манер он называл его «офисом», на деле это была целая двухкомнатная квартира с собственной ванной и туалетом. С кабинетом и спальней.
Директор попросил нас рассаживаться в креслах, но мы демонстративно заняли стулья, давая понять, что не в гости пришли, а по делу.
– Рассказывайте, что тут было.
Полукровка ничего скрывать не стал. Сообщил, что «станция утешения» была открыта в 1937 году через пять лет после оккупации Харбина. Здесь неподалёку разместилась японская военная часть, и её командир решил, что будет полезно организовать на окраине деревни Эрренбан «станцию утешения» для его солдат. Однажды приехал грузовик с солдатами, они выбросили из этого амбара всё содержимое, окружили. Дальше привезли откуда-то рабочих, заставили всё переоборудовать. Потом их увезли, вместо них прибыли женщины в количестве тридцати. Самой младшей было одиннадцать, старшей двадцать восемь.
При этих словах я прочистил горло, – так сильно захотелось ту мразь японскую, которая это придумала, поставить к стенке. Но не расстрелять, а достать катану и порубить в капусту. Медленно, чтобы долго мучился, как те несчастные. Добролюбов тоже скрипнул зубами и провёл рукой по кобуре пистолета. Полукровка, заметив, съёжился.
