— Знаешь, — произнёс Гогадзе после минутной паузы, — твой виллис меня чем-то напоминает тебя. Такой же упрямый и не сдающийся. Упёртый.
— Может, поэтому мы так хорошо ладим, — усмехнулся я.
Гогадзе засмеялся, покачивая головой и блеснув белыми зубами. В глазах его блеснуло уважение.
Свой батальон мы нашли на восточной окраине Муданьцзяна. Здесь только что закончился бой. Повсюду витал едкий запах гари и пороха, а воздух был тяжёлым от пыли и дыма. Всё вокруг указывало на то, что наши ребята отбили очередную яростную контратаку японцев. Пехотинцы окапывались, пока возникла передышка, другие несли раненых в тыл. Лица были уставшими, но спокойными — значит, справились.
В паре сотен метров от нас на рисовом поле чадили два подбитых Т-34. Их броня покрылась копотью и осколками, танки замерли, словно загнанные звери, подбитые точными ударами вражеской артиллерии. Башня одного лежала чуть в стороне, из пробитых корпусов валил густой чёрный дым. Это зрелище всегда давило на душу. Как и там, в моём времени, так и теперь. Только потери не сопоставимы, конечно. В тех местах, откуда я «прибыл», они исчисляются десятками, а не сотнями тысяч, как теперь.
Вернее, уже не так. Далеко причём. Насколько я помню, наши безвозвратные потери за всю советско-японскую кампанию составили чуть более 12 тысяч человек, японцы потеряли, по разным данным, от 22 до 84 тысяч. Скорее всего, вторая цифра ближе к истине, если учитывать, что людей вражеское командование швыряет в бой, как сухие поленья в печку.
Я нашёл комбата около замаскированного ветками танка. Т-34, — тот самый, на котором майор укатил после того, как смертники были зачищены, — стоял, практически неразличим среди зелени. Рядом наспех соорудили шалаш из веток и брезента. Под ним Сухов вместе с капитаном Лисоченко, нашим начштаба (пока мы ехали, он мимо нас промчался на виллисе), склонились над картой. Судя по всему, это была километровка с кварталами Муданьцзяна — города, который предстояло штурмовать.
Я остановился на расстоянии, не подавая виду, что наблюдаю за ними. Лисоченко что-то чертил карандашом, изредка кивая в ответ на реплики комбата. Голоса были тихие, но отрывки фраз доносились до меня сквозь лёгкий ветерок, несущий гарью от подбитых танков. Что ж, придётся подождать, пока закончат. Невелика я птица, чтобы мешать командирам. Отошёл в сторону и осмотрелся.
Пехота скапливалась вокруг батальона, бойцы сидели на земле или стояли возле машин, готовые к приказу. Никто не знал точно, когда поступит команда, но все понимали: скоро начнётся штурм. Этот город был слишком важен, чтобы обойти его стороной и взять в клещи. Так можно сделать, например, с опорником. Окружить и блокировать, пусть в его бетонном чреве хоть с голода все передохнут, если сдаваться не захотят.
Город — дело другое. Тем более Муданьцзян. Здесь третий рубеж обороны Квантунской армии, выстроенный в ожидании нападения советских войск. Я снова прислушался к разговору офицеров.
— От Линькоу сюда тянется всего одна дорога, — показал Сухов на карте. — По ней собиралась пробиться передовая дивизия 59-го корпуса. Но она оказалась забита отходящими войсками японцев. Потому на первых порах ударить на Муданьцзян может только 26 корпус, который мы поддерживаем. Наши тяжёлые артиллерийские бригады и также понтонно-мостовые батальоны отстали на колонных путях. Это проблема. Город, как ты видишь, разделён рекой Мудань…
Майор покачал головой и усмехнулся.
— Охреневаю я от этих китайских названий. Матерщина сплошная.
Начштаба коротко хохотнул.
— Так вот. Штурм города с форсированием широкой, глубокой и быстрой реки, с необходимостью прорывать заранее подготовленную оборону требует и артподдержки, и наплавных мостов, — снова став серьёзным, заметил комбат.
— Что же решат в 26 корпусе?
— Артиллерию в какой-то мере заменит нам мощная авиационная поддержка.
— Откуда бы ей взяться? — поинтересовался Лисоченко.
— 251-я штурмовая авиационная дивизия специально нацелена на решение этой задачи, — ответил Арсентий Гаврилович.
У меня даже не возникло вопроса, откуда простой комбат в звании майора знает такую информацию, можно сказать, стратегического значения. Всё-таки не простой у нас батальон, а СМЕРШ. Значит, и данных намного побольше, чем других. Однако мысль о грядущем прорыве вызывала у меня тревогу. Танки в городских боях — это всегда большие потери. Стены, баррикады, узкие улочки — каждый дом превращается в ловушку, каждый перекрёсток может стать последним для экипажа.
