— Ну вот! Доклад есть, райком поручает газете статью написать, как идёт починка крыш. Как жители Ленинграда встретят осень и зиму без протекающих потолков. А на деле что? В домах сырость, крыши текут, как и раньше. Кому стыдно? Мне, как журналисту. Под статьёй моя фамилия стоит. Выходит, я и есть тот самый брехун! В общем, когда повестка пришла, я даже о брони просить не стал. Достало враньё!
Столько распинался перед Лепёхиным, а он мне что в ответ? Ну твою ж мать, летёха!
— Враньё, говорите? — он скептически поднял бровь, опять перейдя на официоз. — А может, вы и тут врать собрались? Специально машину в грязь загнали, чтобы задержать передачу важной информации. Или, может, у вас тут свои дела? А? С японцами, например.
— Какие ещё дела? — я бросил на него быстрый и полный ненависти взгляд. — Я делаю свою работу.
— Да уж вижу, как вы её делаете, товарищ старшина! — пробурчал Лепёхин, снова набрасывая ветки под колесо.
Мне в этот момент очень захотелось засветить ему в морду. Лопатой. Еле сдержался. Вместо этого мы продолжали, постепенно освобождая машину из грязевого плена. Через некоторое время удалось подложить под колёса достаточно веток, найденных неподалёку.
— Попробуем снова? — спросил я, возвращаясь на водительское место. Лепёхин кивнул, внимательно следя за моими действиями.
Я медленно нажал на газ, машина задрожала и начала выбираться из грязи. Сначала медленно, потом быстрее, и, наконец, виллис выехал на твёрдую землю.
— Получилось! — воскликнул я с облегчением, глядя на Лепёхина. Тот, наконец, расслабился и даже улыбнулся, хотя его высокомерие не исчезло полностью.
— Ну, молодец, старшина, — признал он, располагаясь рядом.
Мы продолжили путь, но теперь я был настороже, внимательно следя за дорогой. Лепёхин молчал, иногда бросая на меня задумчивые взгляды. Видимо, в его голове что-то изменилось. Может, перестал всё-таки считать своего спутника за малейшую провинность врагом народа? И откуда в нём столько этого дерьма, интересно? По идее, это мне, как старшине СМЕРШ, надо видеть повсюду врагов. А получается, меня хрен пойми в чём подозревает этот желторотик.
Чудеса, да и только!
— Старшина, так вы, говорите, корреспондентом «Ленинградской правды» были? — зачем-то спросил Лепёхин, когда отъехали от того треклятого места с пару километров. Я насторожился. Чего он переспрашивает, не контуженный вроде. Да и когда бы успел-то? Пока его из училища выпустили, Великая Отечественная уже и закончилась.
— Был.
— Долго?
Задумываюсь. А сколько, в самом-то деле? Но самое главное: кой чёрт меня ляпнул сказать, что я в газете-то работал? Ведь это моя жизнь, Владимира Парфёнова, 1975 года рождения такая. Сначала школа, потом РВВДКУ, дальше служба в армии, потом увольнение в запас, дальше работа журналистом, СВО, ну и вот я тут, кручу баранку автомобиля из страны, которая пока даже не придумала «холодную войну».
Но какая судьба у Лёхи Оленина? Вдруг он до армии сапоги тачал или трактористом работал? Даже если просто грузовик-«полуторку» водил, то… в общем, кажется, я крупно вляпался. И неслучайно с такой ехидцей в голосе интересуется товарищ лейтенант. С другой стороны, он что, моё личное дело изучал? Так это вряд ли, поскольку мы с ним из разных частей. И ни должностью, ни званием летёха не вышел, чтобы совать свой тонкий, как у цапли нос куда попало.
— Да несколько лет, — ответил я уклончиво. — Сначала просто газеты развозил на грузовике по киоскам Рос… кхм! Союзпечати, ну а потом как-то решил свои силы попробовать.
— Интересно, — задумчиво произнёс Лепёхин. — Это что же получается, товарищ старшина: газета «Ленинградская правда» публикует враньё?
Я от неожиданности так дёрнул руль, что машину едва не опрокинуло. Летёха охнул, глаза у него округлились на пару мгновений.
— Пенёк объезжал, — соврал я. — Ну, враньё — это сильно сказано, конечно.
Помолчал немного и решил: ну, чего мне бояться-то? Выскажусь один раз, а там пусть будет, что будет. В конце концов, считанные дни до наступления остались. А там уж куда меня занесёт, одному Богу известно. Ну, и отцам-командирам, это уж как всегда.
— Я так вам скажу, товарищ лейтенант. Вы как угодно газету назовите. Хоть «Правда», хоть «Известия», хоть «Вечерняя Москва». Всё от людей зависит. Я был не из тех журналистов, которые очерки пишут. Там свои мастера, целый отдел, сидят. Мне доверяли вещи попроще. Таких, как я, на западе называют репортёр. Слышали о таком писателе, Марк Твен?
Лепёхин кивнул.
— Ну вот. А он, между прочим, как раз и был журналистом-репортёром. Да что там Твен! Пушкин, Крылов, Достоевский, Чехов, — все в газетах трудились. По редакционным заданиям не бегали, конечно. Но могу их называть своими коллегами, — я улыбаюсь, говоря это, а вот мой спутник по-прежнему серьёзно смотрит вперёд. Боится очередного пенька, вероятно.
— Ну, а правда тут при чём?
— Да при том, что на каждое событие можно по-разному смотреть. Вот мы застряли в луже, так? Так. Один скажет: старшина Оленин сделал это нарочно, потому как он диверсант, засланный японскими милитаристами…
