Михмих прищурился, глядя на меня с неподдельным интересом.
— Вот это-то и странно. Вроде не участвовал, а как лихо с японцами разделался!
«Интересно, откуда он знает? Неужели Миха успел разболтать?» — подумал, но Михмих тут же сам пояснил:
— Докладывал нам тут капитан Артём Багрянов — командир пулемётно-пехотного батальона на УР. Знаком тебе?
— Так точно!
— Ты им крепко помог со своим военкором. Они после твоего сообщения почти роту японцев взяли в плен. Те решили, что нарвались в наших тылах на резервный батальон, представляешь? Такого шороху ты там навёл, Оленин! — рассмеялся майор. — Может, даже ходатайствовать будет о твоём награждении.
Я лишь скромно улыбнулся. Мол, бывает.
— А ты, оказывается, не так прост, старшина, каким казаться хочешь, — погрозил мне Михмих пальцем. И вроде бы сделал это в шутку, но глаза серьёзными остались. Я подумал, что надо бы поменьше своими «талантами блистать». Вести себя скромнее. Правда, в той ситуации как иначе-то было поступить? Кверху лапками и сдаться? Так японцы пленных не жалуют — они им без надобности. Глотки бы нам с Михой перерезали и поминай, как звали.
— Завтра утром, в семь ноль-ноль, поедешь в штаб полка, Грушевой снова просил тебя к нему откомандировать. Может, его будешь возить, а может… Ну, Арсентий Гаврилович уже согласился, так что бывай, Оленин! — Михмих встал, пожал мне руку. Я развернулся по-строевому и вышел.
Снова захотелось с Зиночкой повидаться. Когда снова-то доведётся встретиться? Пришёл в блиндаж, который скоро придётся оставить насовсем, задумался: нехорошо ведь идти к девушке с пустыми руками. Проблема в том, что я смогу ей подарить, чем порадовать? Она же на складе сидит и при желании может заполучить любую вещь, да хоть отрез настоящего японского шёлка! Тут меня стукнуло в голову: в самом деле, а где бы такой достать? Или хотя бы китайский, разницы-то ведь нет никакой. Это в моём недавнем настоящем запросто можно нарваться на подделку, поскольку умельцы из Поднебесной намостырились не то что шёлк — даже космические корабли подделывать. А здесь, в далёком прошлом, китайцы могут гордиться и шёлком, и фарфором, и…
— Лёха, здоров! — обрадовался мне Серёга Лопухин, будто год не виделись.
Я крепко пожал его руку.
— Ну, как съездил? Слыхал, с приключениями? — подмигнул сослуживец.
— Да было маленько, — уклонился я от прямого ответа. — Слушай, я тут в гости собрался к одной известной тебе особе.
— Так-так? — заинтересовался Серёга.
— Вот думаю, чем одарить.
— Есть за что? — подмигнул рядовой с намёком.
— Много будешь знать — плохо станешь спать, — серьёзно ответил я.
— Понял, — ответил Лопухин, но лыбу тянуть не перестал. — Так а чего нужно?
— Да сам не знаю. У неё всё есть. Я тут подумал: может, шёлковый отрез где найти? Война кончится, она себе платье пошьёт.
Серёга задумчиво почесал макушку под пилоткой.
— Насчёт шёлка не знаю, а вот у Гогадзе, слыхал, есть чай.
— Грузинский, что ли? — усмехнулся я, памятуя о том, что даже в советские времена на первом месте стоял всегда индийский, а грузинский на втором, да и тот к развалу Союза стали такой делать — по вкусу залежалая трава.
— Ну почему грузинский? — поднял брови Серёга. — Настоящий, китайский.
— И где он его надыбал?
— Махнул не глядя, — подмигнул Лопухин.
— На что?
— На тушёнку, кажется. Ты знаешь, у Гогадзе две страсти — хороший чай и холодное оружие. Он же настоящий грузин. Любит всё острое и сверкающее.
— Так-так, — настроение у меня поднялось. — Как думаешь, оценит? — и я вытащил из вещмешка штык-нож, который прихватил у поверженного мной японского солдата. Снял с «Арисаки», разумеется. Саму винтовку бросил, а эту деталь забрал на всякий случай. Вот он, кажется, и представился.
— Ого, — изумился Лёха, беря в руки штык-нож и рассматривая. — Где отхватил?
— У одного японца попросил. Вежливо, — пошутил я.
— И он после твоей вежливости случайно умер, да?
— Сердечный приступ. От радости, — продолжил балагурить я. — Как думаешь, Гогадзе оценит?
— Уверен! — заверил меня Лопухин.
Закрыв штык-нож в тряпицу, я сунул его за ремень и пошёл искать нашего штабного деятеля, как между собой порой называли Гогадзе. По пути всё пытался вспомнить, как его зовут. Память Оленина подсказала: Николоз, а отчество — Заурович. Правда, молод он ещё, чтоб по имени-отчеству величать, всего-то парню 24 лет. Но вот как-то он сумел себя поставить, что к нему порой даже офицеры обращаются так. Правда, на русский манер. Я решил грузина удивить. Когда нашёл его около штабной палатки, протянул руку и сказал:
— Гамарджоба, генацвале Николоз Заурович! — и притом улыбнулся совершенно искренне.
Гогадзе расцвёл в широкой белозубой улыбке.
Я не стал его томить, сразу перешёл к делу. Сказал, что мне нужен хороший китайский чай.
— Откуда знаешь? — удивился Николоз.
— Птичка начирикала, — усмехнулся я.
— Вай, какая хитрая птичка! — усмехнулся грузин в свои густые и чёрные (а-ля товарищ Сталин, разумеется), усы. — Что ж, пойдём, посмотрим, что у меня есть.
