Оленька сидела в ресторане
Оленька потягивала воспетый поэтами и писателями венский кофе, нарочито сдержанно и равнодушно (в дорогом ресторане все-таки!) лакомилась невероятно вкусным шоколадным тортом с абрикосовой начинкой –
Мокрая Филармоникер Штрассе, на которую выходили окна ресторана, почти пуста – середина ноября, не сезон. Холодно, мелкий противный дождик… Редкие машины и еще более редкие пешеходы, спешащие под зонтами по своим делам, даже туристов не видно. В такую погоду добрый хозяин собаку из дома не выгонит. Хорошо сиделось в ресторанном тепле, думалось понемногу… Подумать было о чем.
После развода с Андрэ Оленька оказалась словно в вакууме. Адвокат Андрэ стремительно оформил все бумаги за несколько дней – у Оленьки не было ни времени, ни возможности осмыслить ситуацию и сделать что-нибудь серьезное в свою защиту. Да и что она могла? Денег на правильного адвоката не было, а начинающий законник, которого нашла через принстонскую газету, оказался ребенком по сравнению с адвокатом Андрэ – настоящей акулой американской юриспруденции.
Конечно, прошлое есть прошлое, его больше нет, мы живем только в настоящем, но скелеты из темных шкафов хватают нас за руки-за ноги сегодня в самый неожиданый и неподходящий момент. Жалко, что удачно начавшаяся жизнь респектабельной дамы закончилось так быстро. Не успела Оленька насладиться буржуазным достатком, отдохнуть от бедности и треволнений эмигрантской суеты.
Андрэ отвалил сто тысяч долларов, чтобы Оленька не буянила и не совершала резких поступков, которые могли бы сильно подпортить ему репутацию в обществе. Надолго этих денег не хватит, даже если вести очень скромный образ жизни, но класть их в банк, получать мизерные проценты и опять впрягаться в оглобли на работу в соляные копи Оленька не хотела: решила отдохнуть год-полтора, а потом видно будет…
Бог с ним, с Андрэ! Зла на него Оленька не держала. Понятно, что в глазах у него потемнело и в голове помутилось, когда он случайно увидел то дурацкое видео из тяжелого для Оленьки, полного отчаяния и беспросвета, похожего на сумасшествие, краткого периода в начале ее французской жизни. Увы, верно говорят мудрецы: “Ничто не проходит бесследно”. Даже пылинка отпечатывается в граните, ее след находят через миллионы лет, и ученые восстанавливают жизнь этой ничтожной пылинки, разгадывают ее страхи и боли, надежды и разочарования.
Труднее всего было с детьми. Оленька долго и чистосердечно, как на исповеди, говорила с ними, рассказала многое из своей жизни, не всё, конечно, но многое, надеялась, что они ее поймут и простят. Вспоминала глаза, полные боли за мать, побелевшие губы… Что-то в них изменилось в одночасье, будто надломилось.
Сын тогда сказал, что у него разболелась голова от “праздничных” переживаний и ушел к себе в комнату.
Мать и дочь остались наедине.
Тася очень коротко рассказала о своем арабском мальчике – отце ее ребенка. Мальчике! Он был старше дочери на четырнадцать лет, просто выглядел моложаво, брил голову и носил модные “студенческие” очки. Оленька хотела подробнее распросить о своем будущем зяте, его семье, родителях, но дочь перебила:
– Мама, почему ты никогда не говорила о моем отце?
Оленька опустилась на стул, сложила руки на коленях. Что она могла сказать? Что была любима на всю глубину мужской души – безоглядно, безудержно, бесповоротно, беззаветно, бескорыстно, и она предала эту любовь, растоптала и выкинула на помойку, а в утешение (не для него – для себя) перед объявлением приговора о расставании подсластила яд цикуты – немного потрахалась на прощанье?
Забеременела и сначала не могла понять от кого, потому что подло разыгрывала перед ним душевное смятение, растеряность чувств, необходимость реже видеться, чтобы подумать в одиночестве и определиться, а сама “делала карьеру через передок” – старалась получить отдел в бюро по недвижимости, где работала. В “трудовом” угаре пропустила задержку с месячными, когда спохватилась, время для аборта уже прошло.
Через несколько месяцев после рождения дочери поняла, кто отец: блондин великоросс, свободный художник из Нью-Йорка, а не чернявый армянин – владелец бюро.
