– Остальное – венское пирожное, включая заказные портреты герра Климта. Пойдем, Старина, выпьем чего-нибудь бургундского или провансальского, а то слишком сладко…
– И покурить пора!
– Старина, вино какой части прекрасной Франции ты предпочитаешь в это время?
– Может коньячка возьмем?
– Крепковато для меня… Мотор барахлит, могут не откачать… “И я Бордо благоразумный Уж нынче предпочел ему…”
– Но ты, Бордо, подобен другу,
– Который в горе и в беде
– Товарищ завсегда, везде
– Готов нам оказать услугу
– Иль тихий разделить досуг.
– Да здравствует Бордо, наш друг!
– Значит, берем Бордо.
– Старина, может еще сыра?
– Холестерол у меня, Индиго…
– Холестерин по-русски!
– Тогда – вприкуску с чудным воздухом площади Мадлен. Я только закурю, отравлю тебя немного…
– Знаешь, Старина, мне до сих пор неудобно перед тобой: в прошлый раз, когда ты был в Париже…
– Не надо, Индиго, забудь об этом, я совсем не обиделся!
– Ты постучал в дверь на три часа раньше, чем я тебя ожидал…
– Говорю тебе, что совсем не обиделся…
– Я был с женщиной…
– А то я не догадался!
– Старина, я ее очень любил. Она уезжала вечером, у нас была всего пара часов. И ты не позвонил как обещал…
– Индиго, поверь: за мою долгую жизнь я не раз оказывался по ту и другую сторону двери, и не всегда за дверью был друг. Просто тогда я устал, шатаясь по музеям, промок под дождем, хотел в тепло, с трудом забрался к тебе на верхотуру, а ты предложил мне погулять минут двадцать. Поэтому я и убежал от тебя.
– Женщина смутилась и не хотела такой неожиданной встречи, даже времени, чтобы одеться у нее не было.
– Прекрасно понимаю. Тогда не обиделся, а сейчас и подавно. Перестань извиняться! Что у тебя с ней случилось потом?
– Судьба-злодейка развела…
– Я сидел в кафе напротив твоей мансарды – приходил в себя, видел вас обоих, спешащих к метро.
– Жалко, что не окликнул.
– Ты ее действительно любил, Индиго?
– Старина… Любовь моей жизни… Недавно я умирал от второго инфаркта, в последний миг увидел ее – в плате, как у Богородицы, со сложеными на груди руками… Я умер, но меня откачали.
– Как ты пережил все это, Индиго?
– Плохо, Старина, плохо. Помнишь Гераклита: “…πάντα ρεῖ καὶ οὐδὲν μένει… Все течет, все меняется и ничто не остается на месте…” Так и у меня: всем сердцем любил женщину, называл ее “Единственной на свете” и “Душой моей” – она такой и была. Теперь женщина сама называет себя “стервозной, наглой, предприимчивой…” Конечно, это шутка, но в ней много правды. Дома в гостинной у нее висит любимая фотография: она – “Победительница, идущая по головам” в деловом костюме на фоне Триумфальной Арки. …Я пробовал отбросить все обиды, вернуть ее – не получилось. Может и к лучшему. Внушал себе, что Бог уберег от жизни в унылых Клишах с женщиной, предавшей меня, значит, способной снова предать в любую минуту. Уберег для чего-то важного, что еще предстоит сделать…
– Помогло?
– Не очень… С любимой женщиной готов жить в последней дыре – в Клишах, Бруклине, Мытищах, Караганде и эта дыра будет для меня самым прекрасным местом на свете! Готов сравнять горы, построить пирамиды, осушить болота, озеленить пустыни – лишь бы она меня любила. Не любила. Скрывала, что у нас есть дочь. Не могу понять…
– Любишь ты ее, Индиго.
– Люблю. Большая любовь всегда несчастна.
– Да-а-а… Много лет назад, когда я покупал дом, мне очень понравился один на берегу Делавэра – маленький, но каменный и многообещающий в смысле перспектив на расширение. Со второго этажа – вид на реку, позади – лес, никаких соседей, вокруг – покой и чистый воздух. Долго бился, чтобы получить займ в банке, под их давлением даже сделал кое-какие работы в доме, которым не владел! Наконец, получил займ, но продавец оказался настоящей скотиной и сорвал покупку.
Я тяжело переживал крушение моей мечты: “…вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше…” Пытался купить злосчастный дом вторично – ничего не вышло: продавец опять все испортил, словно ему деньги не нужны. Я поставил на этом деле крест и решил, что буду до конца жизни квартиросъемщиком. Расслабился, перестал думать о недвижимости. А затем как-то вдруг нарисовался другой дом – симпатичный, удобный, в тихом месте, на который банк дал деньги легко и быстро, не взирая на мою запутанную кредитную историю. Живу в нем до сих пор и хочу дотянуть до Великого предела.
– Я понял твою притчу, Старина, только мне уже не тридцать лет и даже не сорок.
“Кто любил, уж тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжешь…”
– В жизни бывает всякое… Прошлой весной, Индиго, я был в Греции. Много ходил пешком, ездил из города в город на автобусах, переплывал с острова на остров на паромах – для пенсионеров это просто копейки, гостиницы в межсезонье дешевые, а еда – много ли мне надо? Забирался в интереснейшие места! В отдаленных монастырях и церквях видел уникальные фрески и мозаики первых веков христианства – ни в каких каталогах или альбомах не увидишь! Народ в глубинке – простой и доброжелательный, говорит, правда, только на своем языке, да еще на странных диалектах.
