Когда конь стал и Баньер смог разлепить веки, запорошенные дорожной пылью и от усталости налившиеся кровью, он прежде всего увидел только что описанное нами селение, состоящее из единственной улицы, за дальним концом которой простиралась равнина. Потом, как часто бывает, когда взгляд человека с отдаленных предметов переходит на более близкие, он увидел человека с добродушным лицом, держащего за повод его коня, и другого, не столь цветущего, взявшегося за его левое стремя.
В то же время чей-то подчеркнуто дружелюбный голос произнес у него над самым ухом:
— Добрый день, господин драгун!
— А? Что? — пробормотал Баньер, еще наполовину оглушенный. — Вы, часом, не со мной говорите?
Однако стоило ему на миг сосредоточиться, и он сообразил, что радушное приветствие не могло быть обращено ни к кому другому по той простой причине, что на дороге он был один, а другого драгуна, по всей вероятности, не нашлось бы в целой округе ближе чем за десять льё.
Кроме того, он обнаружил, что его лошадь сделала остановку прямо у ворот одного из тех просторных постоялых дворов, которыми изобилуют дороги нашей старой Франции и от которых на льё вокруг разносится аромат сена для четвероногих и жаркого для двуногих.
Вертел поворачивается, цыплята и куропатки шипят над огнем, в то время как с чердака на блоках спускают снопы душистого сена и отменный темный овес хрустит на зубах трех десятков лошадей, заполняющих конюшню.
— Добрый день, господин драгун, — услышал он снова.
— Добрый день, господа, — отвечал Баньер, стараясь придать своему голосу выражение учтивой признательности при виде тех двоих, что приблизились к нему вплотную.
— О! Красивый драгун! — произнесла третья фигура, в которой по нежному тембру голоса Баньер признал особу женского пола.
"Черт! Черт! — подумал он и стал искать глазами владелицу этого прелестного голоса, который, сколь бы наш герой ни был напуган, сладостно коснулся его слуха. — Черт! Надо бы мне сменить костюм, а то в глазах здешних обитателей я выгляжу уж слишком воинственно".
Между тем он несколько успокоился, рассмотрев двух своих собеседников, одетых в цивильное платье, и благосклонную ценительницу его наружности — хорошенькую девушку лет двадцати.
Как мы уже сказали, один из двоих поймал под уздцы его лошадь, другой держал левое стремя Баньера. Двадцатилетняя же красавица стояла на пороге гостиницы.
Быстрым взглядом окинув все, что его окружало, и видя, что ни в самой гостинице, ни вокруг нее стражниками не пахнет, Баньер с самым решительным видом спешился.
Как только он расстался со своей лошадью, слуга отвел животное в конюшню, сам же Баньер кротко позволил увлечь себя в залу, предназначенную для трапез.
Они знакомы каждому, эти неудержимые токи, что неизменно приводят смертного туда, куда он жаждет прибыть.
Так вот, скакуну хотелось прибыть в конюшню, а всаднику — в трапезную, и оба достигли своей вожделенной цели одновременно.
Оба субъекта сопровождали Баньера с самой любезной миной, как вводят в дом желанного гостя. А он не противился, весьма удивляясь их предупредительности.
Прелестная дама каким-то непонятным для Баньера образом, надо полагать на крылышках сильфиды, с крыльца гостиницы перепорхнула на порог столовой.
Испытав разом соблазны сердца, зрения и желудка, Баньер уступил этому тройному влечению.
Для начала ему пришлось ответить на множество вопросов, впрочем вполне естественных со стороны людей, которые были к нему столь предупредительны, и, в общем, сводившихся к одному:
— Куда вы направляетесь, драгун?
— Куда направляюсь? — повторил Баньер. — Да это ж яснее ясного, черт возьми: еду в Париж!
— Прошу прощения, но вы могли бы ехать и куда-либо еще, — уточнил один из собеседников Баньера.
Баньер посмотрел на него с удивленным видом. Ехать куда-либо еще, в то время как Олимпия и г-н де Майи направлялись в Париж, — это было невероятно!
И он покачал головой:
— Нет, нет, ни в какое другое место я не еду.
— Но, видимо, господин драгун избрал именно этот путь, — заметил другой, — и я не вижу ничего дурного в том, что он направляется в Париж; да, кстати, и мне нужно именно туда.
Баньер рассудил, что настало время приглядеться, с кем же его свел случай, и, пока подавали на стол, он, смахивая носовым платком пыль с сапог, рассмотрел новых знакомцев во всех подробностях.
Первый, тот, кто предположил, что Баньер может ехать и не в Париж, являл собой коротышку лет пятидесяти, краснощекого, зажиточного на вид, с большим животом, с толстыми короткими руками, и был одет в серо-коричневый камзол, такие же штаны и серо-голубые чулки в мелкий рубчик.
