— Не приступить ли нам к ужину? Вы когда-то уже объяснили мне, как к девушкам приходит любовь; за ужином вы мне растолкуете, как в мужчин вселяется честолюбие.
— Поверьте, я всегда счастлив научить вас чему-нибудь, однако сейчас, дорогая принцесса, как вы сами сказали, займемся ужином.
Принцесса села за стол.
— Знаете, — сказала она, — за эти два года у меня прибавился аппетит.
— Отчего же, принцесса?
— Увы!
— Какой тяжкий вздох.
— И чем же вы его объясняете?
— А чем объясняются женские вздохи?
— Вы хотите сказать — любовью?
— Проклятье!
— Что ж, в таком случае вы заблуждаетесь, дорогой герцог: в целом свете не найдешь женщины, менее влюбленной, чем я.
— Вы говорите это так, будто хотели бы еще быть влюбленной или вновь стать ею.
— Нет, слово чести!
— В самом деле?
— Можете верить мне или, если угодно, не верить, но за время вашего отсутствия…
— И что же?
— Что? Я простилась с любовью.
Герцог расхохотался.
— Вы льстите мне, — продолжала она, — но вам неподвластно то, чего больше нет: вы не убедите меня, что покойники не мертвы.
— Ах, принцесса! Значит, вы не верите, что призраки былого посещают нас?
— Что толку в них верить? Ведь призраки лишь тени.
— Принцесса, иные призраки возвращаются из краев еще более дальних, чем тот свет, из Австрии к примеру, и я вам клянусь, они вполне телесны, а если вы в том сомневаетесь…
— Нет, я никогда не усомнюсь в том, что утверждаете вы, герцог.
— Но в таком случае…
— В таком случае мое решение остается неизменным. Я больше не полюблю, Арман.
— И кто же этот несчастный, отверженный землей и небесами, что это за мужчина, если он смог внушить вам подобное раскаяние?
— Мужчина? Да разве во Франции остались мужчины с тех пор, как вы, герцог, покинули ее?
— Благодарю, принцесса.
— Да нет же, право, я говорю то, что думаю.
— Так вы мне скажете, наконец, откуда у вас такое отвращение к горестям или к наслаждениям? Вы же сами знаете, настоящие любовники похожи на азартных игроков: кроме наслаждения выигрыша, им ведомо и наслаждение проигрыша.
— Герцог, для меня больше не существует ни горестей, ни наслаждений.
— Ну вот, я вернулся, потому что слишком там скучал, я творил чудеса дипломатии, чтобы получить право возвратиться во Францию, а вы мне говорите подобное! Теперь что, в Версале скучают?
— Смотрите, я стала толстухой.
И она протянула герцогу прекрасную руку, к которой он прильнул губами, смакуя долгий поцелуй…
Столь долгий, что герцог уже и сам не знал, как его прекратить, да и мадемуазель де Шароле ждала, любопытствуя, каким образом он выпутается.
— А король? — нашелся герцог, возвращая мадемуазель де Шароле побывавшую в плену руку.
Мадемуазель де Шароле взглянула на герцога, почти покраснев:
— Что? Король? О чем это вы?
— Я? Да ни о чем; я только хотел вас спросить, как он себя чувствует.
— Очень хорошо, — отвечала мадемуазель де Шароле, произнеся эти два слова несколько манерно.
— Ваше "очень хорошо" меня не удовлетворяет.
— Каким же, по-вашему, оно должно быть, герцог?
— Я бы желал, чтобы это звучало либо весело, либо грустно: в первом случае то были бы слова счастливой женщины, во втором — женщины ревнивой. Так что выбирайте, принцесса.
— Ревновать, мне? Но кого же?
— Да короля, разумеется!
— Ревновать короля! С какой стати вы мне говорите такие безрассудные вещи, герцог?
— Что ж! Но когда это случится, ибо я надеюсь, что он даст вам повод или для того, или для другого…
— Быть счастливой по милости короля или ревновать его, и это мне?
— Право, принцесса, можно подумать, будто я с вами говорю по-немецки!
— Вы и впрямь выражаетесь все невразумительнее, мой дорогой герцог; неужели вы за эти два года не получали вестей из Франции? Я себе представляла, что послы ведут переписку, притом даже двух родов: переписку открытую и тайную, политическую и любовную.
— Принцесса, у меня не было двух родов переписки.
— Вероятно, у вас их было сто.
— Тут верно одно: все мне писали, кроме вас.
— Именно тогда вам и сообщили, что король…
— Да, что король красив.
— И также, что он благоразумен?
— Мне и об этом сообщали, но, поскольку я знаю, что господин де Фрежзос вскрывал всю мою корреспонденцию, я не верил ни единому слову из того, что мне писали.
— И вы ошибались.
— Неужели?
— Это истинная правда, герцог.
— Так король благоразумен?
— Да.
— У короля нет возлюбленной?
— Нет.
— Это невообразимо. Ах! Отлично, принцесса, я все понял.
И герцог от души расхохотался.
— Что вы поняли? — спросила мадемуазель де Шароле.
— Проклятье! Вы не хотите изобличить себя сами, вы ждете, чтобы я привел доказательства.
— Так приведите их.
— Берегитесь!
— Дорогой герцог, за эти два года король на меня даже не взглянул.
— Извольте поклясться в этом.
— Клянусь нашей былой любовью, герцог!
— О, я вам верю, ведь вы меня любили почти так же сильно, как я вас, принцесса.
— Хорошие были времена!
— Увы! Как вы только что сказали, мы тогда были молодыми.
— Ах, Боже мой! Но теперь мы наводим друг на друга уныние, и в особенности вы на меня, герцог.
— Каким образом?
— Вы меня делаете старухой.
— Дорогая принцесса, мне пришла в голову одна мысль.
— Какая?
