— Если у короля нет любовницы, при дворе должен царить ужасающий беспорядок.
— Мой друг, это просто-напросто хаос.
— По-видимому, так; ведь в конечном счете, если король не имеет любовницы, значит, Францией правит Флёри, и Франция стала семинарией.
— Среди семинарий, любезный герцог, попадаются такие веселенькие местечки, что их можно сравнить с Францией.
— И естественно, что, когда король благоразумен, все также стараются быть благоразумными.
— Герцог, от этого прямо в дрожь бросает.
— Вследствие этого двор превращается во вместилище добродетели, которая, переливаясь через край, грозит затопить народ.
— Все уже утонули в ней.
— А королева?
— Королева уже не просто добродетельна, она свирепа в своей добродетели.
— Мой Бог! Держу пари, что, коли так, она ударилась в политику. Бедная женщина!
— Ваша правда.
— Но с кем, ради всего святого?
— А с кем, по-вашему, ей заниматься политикой? Уж конечно, не с королем.
— Почему?
— Э, мой дорогой, она до того добродетельна, что боится взять в любовники даже собственного мужа.
— Вот оно что! Кто-то дает ей советы?
— Да.
— Стало быть, она завела себе политического любовника.
— Иначе говоря, сохранила того, какого имела.
— И это по-прежнему…
— … все тот же, кто сделал ее королевой Франции, ведь никто так не склонен хранить признательность, как поляки и в особенности полячки.
— Француженкам это несвойственно, не так ли, принцесса?
— Ода!
— Итак, она плетет интриги заодно с герцогом Бурбонским?
— Именно.
— Который по-прежнему крив на один глаз.
— Ну да, Боже мой!
— Он еще и горбат.
— Станом он скрючен, что правда, то правда. Уж не знаю, может, это с ним случилось под бременем государственных забот!
— Подумать только, эта тихоня де При обо всех этих делах ни словом не обмолвилась!
— Ах! Отлично! Значит, де При писала вам в Вену!
— Разумеется.
— В таком случае не понимаю, зачем вы меня расспрашиваете, герцог.
— Ну, чтобы знать.
— Как будто там, где прошла эта де При, может остаться еще что-либо непознанное.
— Ну, вот, дорогая принцесса, не угодно ли поверить, что…
— Ничему не поверю, предупреждаю заранее.
— Клянусь вам…
— Клятвы! Час от часу не легче.
— Клянусь, что мои отношения с маркизой так же невинны, как отношения короля с вами.
Мадемуазель де Шароле, смеясь, пожала плечами.
— Раз вы прибыли из Вены, вам кажется, что и я приехала из Лапландии? — сказала она.
— Продолжайте, дорогой друг, — промолвил герцог, видя, что превозмочь недоверчивость принцессы совершенно невозможно.
— Что вы хотите, чтобы я продолжала?
— То, что начали. Вы же сказали, что королева плетет интриги сообща с герцогом Бурбонским?
— Нуда.
— Чтобы свалить Флёри?
— Именно так.
— А почему она хочет его свалить?
— Потому что Флёри — старый скряга, из-за которого она испытывает недостаток в деньгах. Кстати, о деньгах: раз уж вы такой друг этой де При, скажите-ка ей, герцог, что она проявила прескверный вкус в выборе протеже.
— Какой протеже?
— Полячки, кого же еще?
— Ах, принцесса, пожалейте ее, эту бедную королеву; она заслуживает скорее сострадания, чем порицания.
— Да я ей сострадаю больше, чем вы сами, и особенно я ее жалею за то, что по вине этой интриганки маркизы она стала королевой Франции.
— По правде говоря, принцесса, меня удивляет, что вы говорите, будто скучали эти два года. Кто ненавидит так, как вы, всегда более или менее развлекается… Ну, оставьте же в покое эту маркизу хотя бы ради господина герцога.
— Нет, нет, нет, я нахожу отвратительным один поступок этой нахалки: она сделала королеву королевой.
— Это ее право, ведь она исполнила то, что было ей поручено.
— Да! А что она радела о приданом этой бедной принцессы, что пересчитывала ее белье, рубахи, юбки, словно кастелянша для новобрачной-провинциалки, это тоже ее право?
— Послушайте, принцесса, ведь маркиза была падчерицей Леблана.
— Ну, такая доброта примиряет меня с вами, и я возвращаюсь к господину де Фрежюсу.
— То есть к нашему скряге.
— Последний, зная, что у королевы нет денег, допустил к себе Орри, генерального контролера, наделенного всеми полномочиями для ведения переговоров о займе на имя бедняжки Марии Лещинской, и тот засвидетельствовал перед господином Флёри, что бедная принцесса не в состоянии поддерживать образ жизни, какого требует ее положение; Флёри признал, что так оно и есть, посетовал вместе с генеральным контролером и вытащил из своей шкатулочки, поскольку у него, как у Гарпагона, имеется шкатулочка…
— Вытащил что?
— Угадайте!
— Проклятье! Вы изъясняетесь, как Гарпагон.
— Герцог, прикройте от стыда лицо: он вытащил сто луидоров! Нами управляет человек, дающий сто луидоров королеве! Вы, будучи в Вене, представляли там этого человека!
— Если бы я проведал об этом, клянусь вам, принцесса, я не остался бы там и на сутки. Что он должен был сказать, когда узнал, что, въезжая туда, я велел подковать лошадей моей свиты серебряными подковами, а моих собственных — золотыми?
— Да, и еще устроили так, чтобы они растеряли все подковы прежде, чем вы въехали в свой дворец.
— Вернемся к господину де Фрежюсу. Вы представить не можете, насколько мне интересно все, что вы говорите.
