— Все это выглядит довольно сомнительно, а стало быть, дальше терпеть такое невозможно. Надо положить этому конец.
— По-моему, с этим уже покончено, — сказала Олимпия.
— Наоборот! — вскричал Баньер. — Ведь началось такое, в чем никакая в мире сила не сможет мне помочь.
— О чем идет речь?
— Олимпия!
— Так что же?
— А то, что вы пригласили сюда этого аббата, которого я прогнал.
— Я уже признала это.
— Только тогда, когда вас вынудили, когда вы уже не могли отвертеться.
— Вы, часом, не подозреваете меня?
— Еще бы мне вас не подозревать, сударыня! Мне кажется, здесь были произнесены слова, дающие мне на это право.
— Какие же именно? Повторите мне эти слова.
— Здесь говорилось, сударыня, и я слышал это своими ушами, будучи невидим для вас, что вы принимали подарки от господина аббата д’Уарака.
— Можно позвать его сюда и спросить, что это за подарки, которые я будто бы принимала.
— Бесполезно.
— Почему же бесполезно?
— Почему? Да потому, что сомнение для меня предпочтительнее уверенности! — с жестом отчаяния воскликнул Баньер.
— Вот как! Вы, значит, предпочитаете сомневаться! — вскричала Олимпия голосом, полным язвительности. — Благодарю, вы очень добры!
— О! — вздохнул Баньер. — Я ведь совсем не то, что он или вы; я не вельможа, привыкший полагаться на других, и я не Венера, привыкшая, что ее обожают.
— Я перестаю понимать вас. Что вы хотите этим сказать?
— Я имею в виду, что никогда не переходил от одного сильного мира сего к другому.
— Берегитесь, господин Баньер, — произнесла Олимпия с надменностью королевы, — ведь теперь вы в свой черед хотите оскорбить меня!
— Вы правы, Олимпия, правы, я же всего-навсего господин Баньер, да, я лишь пыль, которую можно уничтожить одним дуновением; да, я преступник; да, я удрал из монастыря в Авиньоне, я беглец, и по приказу настоятеля Мордона меня можно бросить в каменный мешок как бродягу, святотатца и вероотступника. О, не оскорбляйте меня больше, меня, жалкого бедолагу, меня, покинутого, не имеющего в целом свете ничего, кроме вашей любви! О, не отрекайтесь от меня, вы же знаете, что без вас я погибну, вы знаете, что без вас я отдамся в руки тех, кто меня разыскивает, без вас я брошусь в объятия смерти — той единственной, последней возлюбленной, которая уж, по крайней мере, не обманет меня!
— Молчите, несчастный! — вскрикнула Олимпия, вскакивая с места и быстрым движением руки зажимая Баньеру рот. — Что, если вас услышат? С ума вы, что ли, сошли — кричать такое?
Олимпия бросилась к двери, распахнула ее, чтобы посмотреть, нет ли поблизости кого-нибудь, кто мог слышать эти гибельные разоблачения.
Но Олимпия никого не заметила, только внизу, у подножия лестницы, хлопнула дверь. Не скрывая обеспокоенности, Олимпия хотела побежать, чтобы узнать, кто там был.
— Не трудитесь, — остановил ее Баньер. — У вас есть лишь одно средство спасти меня.
— Какое?
— Э, Бог мой! Сказать, что вы меня любите.
— У вас есть лишь одно средство заставить меня вас любить: никогда во мне не сомневаться.
— Тогда позвольте сказать вам правду.
— Говорите.
— Только не возмущайтесь, а то ваш гневный взгляд мечет молнии, зажигающие пламя отчаяния в моем сердце.
— Будьте покойны, возмущаться я не стану. Говорите же, ну!
— Что ж! Этот человек, который выторговывал вашу любовь, говорил, что получал от вас ее доказательства.
— Да, он говорил это, но он лжет.
— Поклянитесь!
— Чем?
— Чем-нибудь, что воистину свято, чем-нибудь, во что вы верите.
— Я клянусь вам, что он солгал, — сказала Олимпия. — Клянусь честью моей матери!
— Но тогда почему же он говорил это, предполагая, что вы с ним беседуете без свидетелей? Зачем он разыграл такую комедию с вами, да и с самим собой?
— Этого я не знаю.
— О! За всем этим какая-то тайна, и я знаю кое-кого, кто мог бы нам ее прояснить.
— Кто же это?
— Допросите свою парикмахершу.
— Ее?..
— Да, эта женщина на все способна.
— Вы так считаете?
— Готов поручиться. Приятельница Каталонки, вашей заклятой врагини… Вы ведь уже однажды выгоняли ее, эту особу.
— Да, правда.
— Тогда зачем было пускать ее обратно?
— Откуда мне знать? Зачем творят зло, думая, что делают добро? Но вы усматриваете здесь такие козни, каких мне не хочется даже подозревать: это бесполезный труд. Аббат удалился восвояси, пусть он там и остается. Парикмахерша у меня — вы хотите и ее прогнать?
— Не могу отказать себе в таком утешении.
Олимпия позвонила.
Вошел лакей.
— Где парикмахерша?
— Сударыня, она только что отлучилась, — отвечал лакей.
— Так это она хлопнула дверью на лестнице?
— Да, сударыня.
— И откуда же она шла?
— Но я полагал, что она спустилась от госпожи.
Олимпия и Баньер переглянулись, встревоженные.
— Ступайте, — сказала Олимпия слуге.
— Она подслушивала, — заявил Баньер, как только дверь за лакеем закрылась.
— Хорошо! А что она могла слышать?
— Нашу ссору.
— Увы! Мы ссоримся так часто, что это перестало кого-либо интересовать, — вздохнула Олимпия. — Ну да неважно: сегодня же вечером парикмахерша уйдет отсюда, раз вы этого хотите.
