— Нет, нет! Я не хочу больше ничего, решительно ничего! Я, видите ли, потерял разум от любви, от бедности, оттого, что я вам в тягость. Я бы жизнь отдал за один-единственный год, но со ста тысячами ливров.
— Тогда перестаньте, наконец, играть, вы же всегда проигрываете. Сложите вместе деньги, что вы уже успели проиграть, и те, что вы проиграете в будущем, и, Бог ты мой, у вас будет нечто получше этой суммы в сто тысяч ливров: у вас будет душевное спокойствие, порожденное уверенностью в моей любви; тогда вы станете богатым, поскольку своим счастьем вы будете обязаны мне.
Произнося эти слова, Олимпия обняла Баньера с такой нежностью, что аббат, будь он здесь, несомненно умер бы от нестерпимой ярости.
Но аббат не мог их увидеть: он бежал прочь со всей быстротой, на какую были способны его маленькие ножки.
Парикмахерша тоже мчалась, не жалея своих, и ворвалась к Каталонке запыхавшаяся, ошеломленная.
При виде ее Каталонка от неожиданности отпрянула назад.
— Все пропало! — выдохнула парикмахерша.
Актриса подскочила:
— Как так?
— Этот Баньер вышвырнул аббата за дверь.
— Ясно. А потом?
— Потом?
— Да.
— С минуты на минуту между Олимпией и аббатом неизбежно произойдет полное и окончательное объяснение.
— Никогда, если мы впрямь этого не захотим.
— Это как же, позвольте спросить?
— Очень просто. У аббата есть лишь одно средство разоблачить обман: увидеть меня при свете, когда я в нашем маленьком домике разыгрываю для него Олимпию. Если у него возникнут сомнения, он может прибегнуть к этому средству, и тогда нам в самом деле конец. Так давай договоримся с этих пор не принимать больше аббата в домике: не оставим следов, и он никогда ничего не обнаружит. Олимпия может сколько угодно сопротивляться, отрицать, бушевать — д’Уарак не поверит в ее невиновность.
— Да, но он и меня впутает в свою игру, — перебила ее парикмахерша. — Призовет к ответу, станет ссылаться на мое свидетельство, и мне придется заговорить.
— Что ж, ты заговоришь, и твое свидетельство погубит Олимпию.
— Да, но как это сделать?
— Ай-ай-ай! Тоже мне трудная задача! Будешь утверждать, что именно для Олимпии ты наняла дом, что приходила туда она, и тебе поверят, потому что скандальным историям всегда верят, а уж когда дело касается комедиантки — тем более.
Парикмахерша покачала головой.
— Ох, погорим мы на этом, — вздохнула она.
— Вот еще! Или ты успела выболтать наш секрет кому-то третьему?
— Я?! Никогда!
— Может, ты боишься Олимпии?
— Нет, но Баньера я боюсь.
— А что он, по-твоему, может тебе сделать?
— Баньер?! Да он меня прикончит!
— Э, пустое. Я его обольщу. С той минуты, как он поверит в виновность Олимпии, я стану казаться ему богиней Минервой.
— Говорю же вам, он убьет меня! Да и вас со мной заодно.
— Чепуха! Мы попросим аббата, чтобы он защитил нас.
— Он и аббата убьет.
— Ну, уж это сомнительно!
— О, вы его не знаете, — в раздумье протянула парикмахерша.
— Разве он такой бешеный, этот Баньер?
— Ох, да.
— Милый мальчик!
— Послушайте-ка меня хорошенько, — сказала парикмахерша. — Теперь уж не до шуток. Вам вздумалось удовлетворить свою прихоть и получить удовольствие, отняв у Олимпии ее любовника. Таково было ваше намерение, не правда ли?
— Чистая правда.
— Вам не суждено отнять у нее никого, кроме аббата.
— Это еще почему?
— Так уж написано на роду: Баньер никогда не изменит Олимпии.
— Еще раз спрашиваю: почему?
— Потому что, если вы не погубили этого человека, я его погублю.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, предположите одно обстоятельство.
— Какое?
— Что мне известен о нем некий секрет, достаточно порочащий, чтобы заставить его исчезнуть.
— Ах-ах, подумаешь! Он что, мошенничал в игре?
— Еще того лучше.
— Выкладывай, да поживее.
— Ну уж нет, вы слишком держитесь за него. Это дельце я проверну сама.
— Как, ты погубишь этого мальчика?
— И притом немедленно: если я не погублю его сегодня же вечером, уже завтра он свернет мне шею, а тут я решительно против.
— Ты слишком напугана.
— Позвольте мне вам описать, как будут развиваться события. В этот самый час, если я не окончательная дура, Олимпия уже помирилась с Баньером. Завтра с ним помирится аббат. Все мужчины таковы: кажется, вот-вот перережут друг другу глотки, а смотришь — они уже обнимаются.
— Это, пожалуй, верно.
— Итак, если Баньер с аббатом заключат мир, я обречена: д’Уарак богат и могуществен, и он велит бросить меня в приют.
— Что было бы справедливо.
— Вам от всего этого перепала бы одна чистая выгода. Не считая того, что, пока я буду в приюте, вы, чего доброго, тоже поладите с Баньером. Все женщины таковы: кажется, она твоя подруга, а смотришь — она уже чья-то любовница.
— Ну, по правде говоря, не думала, что ты такая моралистка. Ты, случаем, не в родстве с господином Ларошфуко?
— Нет, но прежде чем дождаться таких бедствий, я кое-что придумала, чтобы не попасть в положение жертвы. И я рассчитываю, что в исполнении этого "кое-чего" вы мне поможете, если пожелаете, конечно.
— Там видно будет.
