– Я с большим удовольствием совершу поездку на вашем красавце коне. Но учтите, что это моя первая прогулка верхом именно на коне такой породы. Хоть я и выросла на конюшне, а мой папа был главным конюхом нашего королевства, но таких лошадей там не водилось.
– Я это учту, – засмеялся Егор, подсаживая Зинку.
– No se preocupe, por favor, Rimma, vamos,[44] – засмеялся Луис, подталкивая Римму к машине. – По-э-калы…
Римма села рядом с Владимиром Львовичем и крепко сжала его руку.
– У меня сейчас так кольнуло сердце, что я чуть не упала в обморок, – тихо проговорила она. – Мне показалось, что я совершила непростительную, непоправимую ошибку…
– Римма Эдуардовна, мы же договорились, что вы больше не будете вспоминать Сибирь, – укоризненно покачал головой Владимир Львович.
– Нет, нет, – быстро заговорила Римма. – Это не та вина. Это что-то совсем другое. Мне сейчас показалось, что у меня был шанс… Ах, я так сумбурно говорю, не умея все объяснить. – Владимир Львович внимательно смотрел в ее горящие глаза и терпеливо слушал. – Мне показалось, что я была здесь не случайно. Что вы меня привезли сюда, чтобы я сделала что-то важное. Моя миссия заключалась совсем ни в том, чтобы влюбиться в вас… О, я запуталась. Мне плохо. Тоска такая навалилась на сердце, что трудно дышать. Я… умираю… Влад… – она закрыла глаза и перестала дышать.
– Luis, Llame, por favor una ambulancia,[45] – закричал Владимир Львович, рванув блузку на груди Риммы.
Римма шагнула на белое облако, которое поплыло над огромными кустами белых роз, над необыкновенно зелеными деревьями. Облако плыло, плавно покачиваясь из стороны в сторону. Но Римма не боялась. Она стояла, утопая по щиколотку в белой мягкости и теплоте, и улыбалась. Облако остановилось над стеклянным домом. Двери дома распахнулись, и Римма увидела Егора. Он радостно замахал ей руками. Помог спрыгнуть на землю и крепко-крепко обнял.
– Мама, как я счастлив, что ты навестила меня. Спасибо, что не забываешь обо мне. Я люблю тебя, мама. Я всегда буду помнить тебя. И ты помни своего сына, мама.
– Егор, Егор, прости меня, прости, – заплакала Римма, прижимаясь к теплой щеке сына. – Я не имела права не узнать тебя. Я должна была почувствовать, что это ты. Куда делся мой материнский инстинкт?
– Не кори себя мама, – погладил ее по щеке Егор. – Ты ни в чем не виновата. Мы все попадаем в сети забвения. И с этим ничего нельзя поделать, ничего, мама. OLVIDO владеет нашим разумом, нашими сердцами… Прощай, тебе пора. Я люблю тебя, мама…
Римма открыла глаза и увидела испуганное лицо Владимира Львовича.
– Я люблю тебя, Римма, – шептал он. А в уголках глаз блестели слезы. – Не уходи от меня. Не оставляй меня одного сейчас, когда все только начинается. Не уходи… – он, увидев открытые глаза Риммы, улыбнулся. – Слава Господу, ты очнулась! Как же ты нас напугала, милая моя, – он прижал ее руку к своим губам. – Как же я испугался за тебя, за нас! Я так люблю тебя, Римма. Римма!
– Ма-ма-ма, – отозвалось эхо.
– А, что случилось? – потерев висок свободной рукой, спросила она.
– Ты была без сознания. Сердце не билось. Дыхания не было. Приехала скорая. Тебе сделали укол. Оживили тебя дефибриллятором… Ты опять с нами, – Владимир Львович говорил отрывисто, словно подбирая нужные слова, чтобы она его правильно поняла. Пока он говорил, Римма смотрела на испуганные лица людей в белых халатах и пыталась улыбнулась.
– Все будет хорошо. No tenga miedo, por favor,[46] – сказала она. – А где Зинаида?
– Она уехала с Егором Кастелани, сыном моего друга…
– Надо их догнать, – забеспокоилась Римма.
– Римма Эдуардовна, они, скорее всего, уже пьют горячий шоколад в доме синьора Кастелани. Вам не стоит так беспокоиться, – строго сказал Владимир Львович, неожиданно опять переходя на «вы».
Он помог Римме подняться и сесть в машину. Озабоченный Луис завел мотор, тронулся с места, но скорость прибавлять боялся.
– Luis, vamos muy rapiro. No tengo miedo. Todo esta bien,[47] – засмеялась Римма, похлопав его по плечу.
Луис свистнул и добавил газа. Машина понеслась вперед по скоростной магистрали…
Весна началась как-то вдруг неожиданно и быстро. Температура подскочила до плюс десяти. Стремительное таяние снега превратило Шальную реку в неукротимый, ревущий поток, сметающий все на своем пути. Сбесившаяся река крушила все на своем пути, выворачивала с корнем деревья, унося их в неизвестном направлении так легко, словно они были детскими бумажными корабликами. Разгул стихии пришелся на ночное время. Поэтому многие горожане только утром обнаружили, что их дома подтоплены. А к полудню стало ясно, что многие люди погибли, унесенные разбушевавшейся Шальной рекой.
