Сдерживая истеричную дрожь, замер, ссутулил плечи и оперся на грудь Егора, чтобы не завалиться на него в приступе слабости, охватившей разом все тело от макушки до кончиков пальцев. Если бы кто-то посторонний увидел его сейчас со стороны, он ни за что не узнал бы Максима. В этот момент в том не было ничего элегантного и эффектного. В этом дрожащем от изнеможения и боли обнаженном человеке невозможно было рассмотреть того уверенного в себе, язвительного франта, которым он представал на публике. И Максим был несказанно рад, что никто, кроме Станислава, не видит его таким. Станислав же видел его всяким: и стенающим от невероятного наслаждения, и плачущим от невыносимой боли, но больше никому, кроме него, Максим не желал демонстрировать себя, находясь в такой унизительной беспомощности. И особенно он не хотел, чтобы таким его увидел Егор.
Стоило Максиму усесться на член, как недобритые им ранее волоски, разросшиеся в паху Дальского, тут же с мрачным приветствием и злобной мстительностью защекотали ему голую задницу. Но тот лишь слабо усмехнулся, отметив краем сознания их пикантные претензии, и сосредоточился на всех остальных, менее радостных ощущениях.
Он слишком давно никого не впускал в себя. У него не было привычки играть пальцами с задницей во время дрочки или подставлять дырку пальцам любовников. Принимая душ перед сеансом, Максим лишь немного растянул вход для того, чтобы очистить и смазать его изнутри. При этом он так неожиданно и густо краснел, так пугающе нервно посмеивался, что постарался закончить эту процедуру как можно быстрее, и теперь, когда дошло до дела, получалось, что тех его стеснительных усилий оказалось чертовски мало.
«Какого хуя? Какого хуя? Какого хуя?» - шквальным ветром проносился изумленный возглас в его голове. А ведь он прекрасно знал, какого, и даже чувствовал его в себе от головки до корня, когда этот самый хуй давил изнутри и, судя по ощущениям, норовил порвать кишки.
Конечно, Максим понимал, что это впечатление крайне обманчиво, ведь Дальский не был таким уж секс-гигантом и по длине даже немного проигрывал ему самому, но резко онемевшая от боли нижняя половина тела отказывалась внимать доводам рассудка и просто таки орала о том, что ей настал полный и окончательный каюк. А ведь он прекрасно знал, что надо готовиться более тщательно. Знал, что надо засунуть смущение туда, куда совал пальцы, и размять все как следует, но в тот момент его самоуверенность все еще была на коне, с гневом разила наповал здравомыслие, и он до последнего искренне верил в то, что не решится пойти с Дальским до конца. Теперь же получалось, что воинственное самомнение сыграло с ним очень злую и очень болезненную шутку, от которой страдала непосредственно задница, ну и Максим страдал за компанию с ней. Из его глотки рвались хрипы и жалкий скулеж, но терзаемое зубами полотенце исправно выполняло свои нелегкие задачи, и наружу через махровый блокпост пропускало лишь разрешенное тихое и надсадное мычание.
«Не кричи! Только не кричи!» - умолял себя Максим, зажмурив глаза так, что перед зрачками начался целый звездопад.
- Я разбужу Тихона. На всякий случай! – прошелестел на ухо Станислав.
Максим сжал бледные губы, вскинул кулак и погрозил им в сторону зеркала. Тем самым четко давая понять, что, как только слезет с Дальского, убьет всех, кто узнает о его безрассудстве, пусть даже для этого ему придется ползти за своими жертвами, истекая кровью из надорванной задницы. Правда, весь эффект от угрозы слегка смазался, потому что руку сразу же пришлось вернуть на место. Оставшаяся для опоры вторая рука отказывалась в одиночку держать вес измученного добровольной пыткой тела.
Максим опустил взгляд и посмотрел на затихшего, совсем переставшего дышать Егора. Часто моргал, пытаясь прогнать из глаз слезы и сфокусироваться на его чертах. Судя по общей бледности и напряженному выражению лица, тому тоже было не слишком комфортно и кайфово, и это хоть немного, но скрашивало Максиму суровую реальность.
- Не… ожидал… – с усилием выдавил из себя Дальский.
Максиму очень захотелось ударить его прямо в твердую линию челюсти и послать в нокаут, чтобы не смел издеваться над ним. Но вместо этого он протянул дрожащую ладонь и погладил гладковыбритую щеку Егора кончиками пальцев.
Чуть качнулся, чтобы хоть как-то уменьшить внутреннее давление, и Дальский тут же крикнул:
- Не двигайся!
Максим испугано замер, боясь навредить ему, а Дальский зашептал горячечно и зло:
- Тебе больно!.. Я же чувствую… Это что, часть аттракциона? Почему ты сразу не объяснил и не отказался? Или Максим, как обычно, брехал, что ты не любишь боль ни в каком виде, а на само деле тебе все-таки нравится испытывать ее?
