— Не начинай опять, — звучит предупреждающе.
Естественно, он будет выбирать общество таких, как Элиза Бах. Кому интересна малолетняя проблемная истеричка, которая только и способна — орать и бесконечно что-то требовать? Господи… Я это понимаю. Но не могу справиться с эмоциями. Хоть стреляйте, не могу! Они мне выворачивают душу. И чем сильнее я страдаю, тем глупее себя веду.
— Ты обещал мне все объяснить! Приехал и молчишь! Что происходит? Почему ты меня оставил? Что за работу здесь выполняешь? Это для отца? — каждый вопрос — крик души. Только Таир, как всегда, не отвечает. Прожигает взглядом, и на этом все. Хоть бы не смотрел так… Нет, пожалуйста, пусть смотрит. Пусть смотрит так всегда! — Ну, конечно же, для него, — отвечаю сама себе. Снова фокусируюсь на кажущемся сейчас огромным пластыре. Беззвучный хлопок — что-то разорвалось внутри. На первый план выступает страх. Не за себя. За Тарского. — Папа любит одним выстрелом двух зайцев убирать… Что придумал… — сокрушаюсь практически шепотом. Не до конца осознавая, что делаю, стремительно сокращаю расстояние. Задираю голову, чтобы не терять визуальный контакт, и осторожно прикасаюсь кончиками пальцев к краешку пластыря. — Не помогай ему! Скажи, что не получилось… Я боюсь за тебя! Слышишь? Таи-и-и-р-р? Очень! Очень-очень… — не контролирую, что говорю, и какие эмоции выдаю. — Поедем скорее домой… Пожалуйста…
Тарский сердито сжимает челюсти, на мгновение прикрывает глаза и медленно переводит дыхание. Попутно ловит мою кисть, крепко сжимает и отводит в сторону. Не отпускает. Вторую тоже перехватывает. Одновременно стискивает своими пальцами мои, при этом большими прочесывает тонкую кожу на запястьях.
— Успокойся, Катерина, — вновь взглядом прошивает. В мою раскрытую душу сыплет искрами неясной для меня злости. Обжигает, но на это мне уже плевать. —
— Ну, как всегда! Ложись спать, — передразниваю его суровый голос. — Я переживаю, а ты… Бесишь ты меня! Понятно?!
— Ты меня тоже.
Если бы ответное признание не прозвучало привычным ровным голосом Тарского, я бы, невзирая на то, что видят мои глаза, усомнилась в том, что это произнес он.
— Надо же! Я думала, тебе на всех плевать!
— Кроме тебя, Катенька.
— Так, значит? — отчего-то задыхаюсь.
— Выходит, что так.
Характер у меня такой… Многое могу пережить. Кто-то со стороны обязательно многозначительно и скептически заметит: «Ничего ты еще не видела…» Ошибаетесь. За свои восемнадцать набралась впечатлений по самую глотку. На моих глазах проходили истерики, панические атаки и периоды острого маниакально-депрессивного психоза матери. Я была рядом в моменты, когда она чувствовала себя смертельно несчастной — часами плакала, а после наступления полного изнеможения сутками лежала в постели. Когда на нее находило необъяснимое веселье — тогда она танцевала и много смеялась. Когда она, под воздействием бесноватого душевного подъема, не выходила из мастерской по несколько дней — рисовала, пока физические силы не покидали тело. Когда ее внезапно обуревали агрессия и желание навредить любому, кто подвернется под горячую руку. Однажды она бросилась с ножницами на меня. Мамы больше нет, а шрам на затылке остался.
И потом, каким бы странным и пугающим это ни казалось, для меня смерть, естественная или насильственная, стала чем-то обыденным. Не единожды видела, как люди умирают. Видела их в первые минуты после пересечения разделительной черты: подрезанный и истекающий кровью дядя, инфаркт бабушки, утопленная мама, застреленная Карина… Череду отцовских охранников не считаю.
Да, я многое могу пережить. Быстро отпускаю любую ситуацию. Умею концентрироваться на самых незначительных положительных моментах. Но… Я никак не могу справиться со своей глупой и абсолютно безумной ревностью. Это чувство всю душу мне растерзало. Говорю себе, что он не мой. Не дура ведь, понимаю. Сотни доводов агрессивно втрамбовываю в неокрепшую сердечную мышцу. Чувствую, что проблема именно там… Пытаюсь вытолкнуть ее и залатать пролом. И еще больше страдаю. Ничего не помогает.
— Это самый красивый город, в котором я когда-либо бывала, — шагая по ярко освещенной аллее и глядя на темную речную гладь, стараюсь наслаждаться компанией Тарского и при этом не дорисовывать себе лишнего. — И все же… Когда мы уже домой полетим?
Уверена, что в Москве, как только дистанция между нами увеличится, и прорехи одиночества заполнятся друзьями, все это ослабнет и вернется к прежнему терпимому и даже приятному состоянию симпатии и любопытства.
— Когда я решу, ты об этом узнаешь.
Ничего необычного, но сейчас меня такое отношение задевает сильнее обычного.
