Элизу вижу в другом конце зала. Радуюсь, что она сегодня далеко от нас. Ну и дополнительное удовольствие нахожу в том, что могу контролировать ее нахождение. Тарского нет, но она на месте — самое главное. Фройляйн Бах весь вечер старательно обхаживает какой-то краснощекий мужик, и она, судя по ее фирменному жеманству, весьма не против. Вот бы этот офицер вскружил ей башню, чтобы забыла имя свое фальшивое!
Слабо разбираюсь, к какому роду служб эти кители относятся, но, не могу не отметить, от них прямо-таки в глазах рябит. Чувствую себя едва ли лучше, чем во время перестрелки двух криминальных группировок. Все же любые мундиры подсознательно вызывают у меня крайнюю степень неприязни. Пусть они и немецкие.
А тут я еще не оправилась после шокирующего открытия, что Тарский действительно знаком с некоторыми гостями. Они радуются встрече с ним и обращаются по имени. Откуда только знают, если легенда семьи Ланге родилась всего месяц назад?
Все это весьма и весьма странно!
Лениво верчу бокал и машинально наблюдаю за колебанием пузырящейся жидкости. Спешу допить, пока шампанское не выдохлось и не перегрелось. Сразу же подаю официанту знак. Тот реагирует на радость оперативно. Незамедлительно подходит и с вежливой улыбкой склоняется к столу. Улыбаюсь в ответ и снимаю с подноса четвертый за вечер фужер.
Я в этой Европе точно сопьюсь… И пусть это останется на совести Тарского. Вкусно же… Кроме того, это единственный способ занять руки и расслабиться.
Вздрагиваю и едва не давлюсь злосчастным шампанским, когда плеч касаются холодные мужские ладони. Стоит совершить вдох и осмыслить свои ощущения, за инстинктивной тревожностью приваливает неоправданно бурный восторг.
Запрокинув голову, шепчу едва слышно:
— У тебя ледяные руки. Ты что, по морозильнику бродил?
— Помогал разделывать рыбу, — с невозмутимым лицом поддерживает юмор.
— Мм-м… Кровь на манжете осталась.
Говорю это без какой-либо задней мысли. Просто забавляюсь. Однако по тому, как стремительно взгляд Тарского проходится от правого к левому запястью, понимаю, что ненароком попала в цель. Если не прямо в яблочко, то очень близко.
Таир быстро возвращает взор к моему лицу, только я уже начинаю волноваться.
— Вставай. Потанцуем.
По дороге к танцевальной площадке нас перехватывает очередной старый знакомый Тарского.
— Йен! Давно не виделись! Сколько? Пять лет? Больше?
— Чуть больше, — с привычной сдержанностью отбивает Гордей.
Однако сейчас каким-то образом, даже без улыбки, выглядит доброжелательно.
— Что нового? Неужели женился? — мужчина в форме, напротив, вовсю усмехается.
— Да. Моя жена — Катрин.
Это все, безусловно, понарошку и не в первый раз за вечер… Но по моему телу снова и снова носятся мурашки. Пропускаю мимо ушей имя этого мужчины. Точнее, забываю его, как только слышу следующие вопросы.
— Как Урсула? Она-то еще свободна?
Пока я фокусируюсь на этом имени и пытаюсь понять, кто эта девушка, Тарский весьма странно реагирует. Вытягивается и замирает. Взгляд ничего не выражает. Стеклянная пустота.
— Урсула погибла, — голос как никогда холодный.
Я резко и шумно выдыхаю. Немец столбенеет. Долго не находится с ответом.
— Мне жаль… Я не знал…
— Все нормально, — так же безучастно. — Рад был повидаться, Ганс. Мы пойдем. Обещал жене танец.
Меня приходится буквально волочить. Никаких танцев не хочу. И вообще… Пребываю в абсолютно потерянном состоянии.
— Что все это значит? — решаюсь заговорить во время танца, когда отмечаю, что лицо Гордея вновь расслабляется. — Откуда они тебя знают? Я думала, вся эта липа ради меня… Но они называют тебя этим именем. Пять лет? Как так получилось?
— Молчи. Не сейчас. Сюда иди, — зачем-то ближе к себе подтягивает. Возможно, не хочет, чтобы в лицо смотрела… Я задыхаюсь, когда от неожиданности впечатываюсь губами в его грудь. Даже сквозь рубашку ощущаю жар кожи. И запах, конечно… Во мне и так практически литр шампанского, а тут еще агрессивная эмоционально-гормональная стимуляция против, с которой я никак не научусь бороться. — Расслабься. Танцуй.
— Танцую, — шиплю сквозь зубы. — Только то и делаю, что пляшу тут под твою дудку.
— Ты та еще кобра, Катенька. Тебе играть приходится без передышки.
— Что-что?
— Иначе кусаешься, ядовитая моя.
— Ты улыбаешься? Ты улыбаешься, — почти уверена, но он сковал меня руками. Не позволяет отстраниться и взглянуть в лицо. — Да дай ты увидеть!
— Это просто игра, — замечает, так и не ослабив тисков. — Так что ты тоже давай… Сражай, Катенька.
