Стянув перчатки, отходит к столу. А я спешу скрыться за указанной дверью. Несмотря на слабость, хочется поскорее смыть с себя грязь. Шагаю в душевую и выкручиваю смеситель на полный напор. Голова кружится, поэтому держусь ближе к стене. Ладони от кафеля практически не отрываю. Просто стою и собираюсь с силами, чтобы взяться за губку.
Прикрываю глаза и вижу эту проклятую рожу, ощущаю мерзкие прикосновения, фантомно испытываю боль… Очень хочется разреветься, только боюсь, что прорвет меня, как плотину, и снесет все. Нет, нельзя расклеиваться… Желаю забыть этот день, как будто никогда его и не было.
Дергаюсь и пошатываюсь, теряя равновесие, когда дверь отворяется…
Дергаюсь и пошатываюсь, теряя равновесие, когда дверь отворяется. Смотрю на вошедшего сквозь толщу воды.
— Помогу тебе, — как-то слишком уж холодно сообщает Тарский.
Я молчу, и он ступает в кабину. Ни брюки, ни рубашку не снимает. Прикасаясь, действует относительно деликатно и абсолютно равнодушно, но то и дело причиняет боль. Дышу рывками и приглушенно попискиваю, пока длится процесс мытья.
— Боишься меня? — вибрирует над ухом после очередного сдавленного шипения с моей стороны.
— Нет.
— Хорошо.
Не знаю, зачем ему это спрашивать, и зачем озвучивать этот краткий вывод. Да и нет сил ломать голову. Просто стою и жду, когда с купанием будет покончено.
— Клара ждет в кабинете. Проводит тебя в спальню.
Отступает, чтобы я могла выбраться, но я не спешу уходить.
— А ты?
— Помоюсь и тоже приду.
Такой ответ меня устраивает и я, выказывая одобрение, киваю.
— Мы останемся до утра?
— Да.
— А потом?
— Уедем, — отвечает лаконично. Медлит и все же добавляет: — В Берлин.
— Но… Мое лицо…
Несмотря на то, что этот псих старался истязать тело, лицу тоже досталось. Вряд ли в таком виде можно без проблем пройти регистрацию на рейс.
— На машине.
— Хорошо, — еще раз киваю и выбираюсь из кабины.
Клара оставила для меня пижаму и халат. Только я не уверена, что смогу натянуть брюки, поэтому ограничиваюсь халатом. Слышу, как Таир раздевается, но не оглядываюсь. Вернувшись в кабинет, принимаю лекарства, которые подает Клара, и поднимаюсь вместе с ней в спальню.
Дождаться Тарского не удается. Очевидно, один из препаратов действует, как седативное, и я снова буквально проваливаюсь в сон.
Пробуждение выдается ужасным. Обрушивается жестокой, яркой и болезненной реальностью. Психологически оглушает больше, чем физически. Хотя и физически пронизывает иглами все тело.
В комнате все еще темно. Я, должно быть, спала всего несколько часов. Не в силах сдержаться, тихонько постанываю и, перемещаясь, пытаюсь подняться.
Вспыхивает прикроватный светильник, и я вижу сидящего рядом Тарского. Он протягивает мне лекарства и стакан с водой.
— Выпей.
Когда послушно проглатываю и запиваю, так же приглушенно добавляет:
— Постарайся не двигаться, сейчас попустит.
— Мне кажется… Даже дышать больно…
— Знаю, — выдыхая, садится и смотрит на меня.
Я закрываю глаза. Спустя пару минут открываю, Таир продолжает разглядывать.
— Почему ты не спишь? — ничего не могу поделать с тем, что голос дрожит.
Улавливаю, что его дальше разбирает. Все это время, пока я спала… Он даже не попытался лечь. И сейчас… У меня волосы на загривке встают дыбом, когда он срывается, яростно с надрывом орет:
— Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться? Понимаешь, что я чувствовал, пока искал тебя? Меня на куски разбросало, когда узнал, что ты у него! А если бы не успел? Если бы он тебя изнасиловал?! Представляешь, как бы это было? Он бы на тебе живого места не оставил! Часами измывался бы, разрывая твое тело по миллиметру, а после придушил бы и бросил в какой-нибудь канаве! Ты это, мать твою, понимаешь? Катя?!
Вместо ответа из меня вырывается судорожное всхлипывание. Часто-часто киваю, соглашаясь сразу со всем. А Тарский, будто избавившись, наконец, от бродившего внутри него ужаса, шумно выдыхает и, склоняясь, осторожно загребает меня руками и опускает к себе на колени. Я тут же обвиваю его руками и прижимаюсь к горячей груди мокрым лицом.
— Ты когда-то спрашивала, есть ли у меня кто-нибудь из родни. Сестра была. Ульяна, — теперь его охрипший голос настолько тихий, что приходится тормозить всхлипывание и прислушиваться.
— Почему была? Что с ней произошло?
— Ее изнасиловали, а после убили и выбросили в лесополосе.
Осознаю, что криком, а затем этим сухим, словно выжатым тоном, душу передо мной вывернул. Догадываюсь, что спроецировал это несчастье на меня. Представляю, что ощущал — он дает это прочувствовать. Через меня эти эмоции выпускает.
Все осознаю, но сказать ничего не могу. Просто всхлипываю и, крепче прижимаясь, продолжаю плакать.
— Урсула — это Ульяна, — добивает, складывая еще одну крошечную частичку пазла.
— Мне жаль, — выдыхаю, как только получается. — Мне очень жаль…
