— Больше не смей никуда без меня уходить, — сдавить меня не может. Вместо этого сгребает в кулаки халат на спине. Тот под жуткий хруст костяшек сползает по моим плечам. Но мне плевать, даже если Тарский его совсем на лоскуты разорвет. Не ударит же… Сознательно боль не причинит. А все же страшно и тяжело ощущать его гнев. — Не смей, Катя.
— Не буду, не буду… Обещаю.
— Ты хоть иногда спишь? — спрашивает Федор, когда я в третий раз прохожу мимо него в ванную и обратно.
— Иногда, — бросаю на автомате. — Когда Тарский рядом, — добавляю так же бездумно. Затянув потуже пояс на халате, словно это должно помочь мне собраться с духом, откидываю волосы за спину. Наконец-то движения не причиняют боли. Вот бы душевные травмы так же быстро заживали. — Долго он еще?
Федор переключает канал, задерживает взгляд на экране, затем снова переключает и только после этого смотрит на меня и дает предсказуемый ответ.
— Недолго.
Для нас с ним это, очевидно, разная растяжка времени. Зная, что не усну, пока Гордея нет, присаживаюсь рядом на диван. Телепередача о племени Майя меня мало интересует. Выждав пару минут, вновь инициирую диалог.
— Давно вы знакомы? С Тарским, — стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально.
— С пеленок.
Ответ неожиданный.
— Как это возможно?
— Как и все остальное в этом мире, — улыбается Федор. — Невозможного нет.
— Хорошо… — замолкаю, подбирая нужные слова. — Как давно Тарский живет в Европе? — упускаю те три года, которые он совершенно точно находился в России.
— Он живет здесь периодически.
Очень уклончивый ответ. Не знаю, на что рассчитывала. Знаю ведь, что Бахтияров, несмотря на свою природную словоохотливость и открытую доброжелательность, выдает ровно то, что мне можно знать.
Но как я могу не изумиться тому факту, который вскрылся, когда мы приехали в Берлин? Все квартиры, в которых нам доводилось жить, принадлежат Йену Ланге, то есть Тарскому. На двери берлинского лофта значилась табличка с фамилией. Корреспонденция, которую он извлек из ящика и не спрятал, как обычно, в стол под ключ, тоже была вся на фамилию Ланге.
— А мы надолго здесь?
Федор пожимает плечами.
— Думаю, не меньше, чем на месяц.
— А ты… Может, слышал, — я постоянно прерываюсь, и сам Бахтияров отчего-то заметно начинает нервничать. — У Гордея… Он… с кем-то… я не знаю… У него кто-то есть?.. В том плане, что… Женщина есть?
— Где ж ему взять на это время?
— Ну… Вот сейчас его нет…
— Сейчас он работает.
— Что это за работа? Расскажи мне хоть часть…
— Катя… — Федор вздыхает, прежде чем, как мне кажется, толкнуть длинную вразумляющую речь.
Дверной замок дважды проворачивается, и мы с ним, будто застигнутые врасплох за чем-то неприличным, подскакиваем на ноги. Тарский входит. Привычно оцепляет все пространство. Невольно замираю без движения, словно этим взглядом он меня сковал. Да он просто заполнил собой все помещение.
Федор первым отмирает. Снимает со стула пиджак и с улыбкой отбивает на прощанье:
— До завтра, Катя.
— Доброй ночи.
Ухожу в спальню, прежде чем за ним закрывается дверь. Улавливаю, как о чем-то тихо переговариваются, но настроения прислушиваться нет.
С того ужасного вечера прошло больше недели. И за это время мы с Тарским практически не разговаривали. Находились вместе: спали в одной кровати, завтракали, занимались какой-то повседневной ерундой, нередко обедали вместе. И все молча. Причина в том, что обычно именно я нарушаю тишину, а тут мне просто не хотелось. Тарский приносил книги, ими я и забивала время, когда спать уже не получалось. Он тоже что-то читал, изучал, писал. Периодически выходил. На время отсутствия приставлял всех Бахтияровых по очереди. С Федором, конечно же, как обычно, было приятнее всего. Но, в принципе, я и с компанией Элизы свыклась. Один раз нам даже удалось вполне нормально поговорить, нащупав общее пристрастие к творчеству Стивена Кинга.
В обществе Януша я либо уходила спать, либо читала. Но и его молчаливость перестала напрягать. Я вдруг поняла одну простую истину: принимая людей такими, какие они есть, я в первую очередь облегчаю жизнь себе. Необязательно выбирать между двумя вариантами — конфликтовать или подстраиваться. Не нужно пытаться понять и стремиться вызвать какую-то реакцию. Достаточно просто принять, во мне это ничего не изменит.
Какое-то время седативное влияние оказывали лекарства. Вчера я выполнила последние предписания, и все побочные эффекты пошли на спад. Вот говорят: по щелчку пальцев ничего не меняется — пусть так. И все же перестраивается очень быстро! Выхожу из этого вязкого ощущения застоя. Сердце разгоняется. И я не могу его остановить.
В самый разгар фейерверков в комнате появляется Тарский. Мокрый, только после душа. Вижу, как крупные капли воды стекают по его мощной груди и оседают влагой на обернутом вокруг бедер полотенце.
