– Ебучий случай… – выдохнул, ощущая, как все мышцы тела стягиваются диким спазмом.
В дальнем углу в окружении толпы прессы стояла моя Ночка рядом с педрилой-мучеником Ляшко. Они позировали фотографам на фоне небольшой картины, спрятанной за красивой резной витриной. Я даже привстал, пытаясь рассмотреть её, но видел лишь большие малиновые мазки на фоне чёрного звёздного неба.
– Она подарила им картину! – взвизгнула Вера и стала быстро топать каблучками от ярости.
– Зачем? – я откинулся на спинку поудобнее, чтобы наблюдать этот спектакль.
Ляшко выхаживал павлином, жестикулировал руками, то и дело указывая на экспонат, будто собственными руками написал её. А вот Ночь была темна и безэмоциональна… Она дежурно улыбалась репортерам, то и дело косясь в сторону выхода. Блядь… Да что здесь происходит? Почему мне она готова яйца в глотку запихнуть, а с ним – робкая лань?
– Да он же её шантажирует, – осенило Каратика. Он даже подобрался и стал так странно щуриться, будто по губам пытался читать. – А чей это ресторан?
– Клименко, кажется, – Вера дула от обиды губы и старалась не смотреть туда.
– Первый раз слышу…
– Это сын Горького, – буркнул Каратик, смотря на меня в упор. – Давай Кондру напряжем? Да, многое произошло, Рай, но она наша подруга! Может, ей помощь нужна? Ну, ведь странное творится. И это ограбление, и галерея, где нет ни одной её работы, а тут БАХ… И картина в забегаловке. Лучше бы уж мне её подарила.
– Мне! – Вера фыркнула, и глаза её засверкали злобой и негодованием. – Рай, может, хватит адвоката из себя строить? Правда ему нужна, видите ли! Да она всем нужна, только никто её не получает! Мужики врут бабам, бабы – мужикам, дети – родителям, родители – детям. Усё! Фенита. Порочный круг замкнулся, успокаивайся и выясни, что там происходит!
Признаться, их пламенные речи я слушал краем уха, всецело следя за Адкой. Вере свойственны категоричность и эмоциональность в силу возраста. Для неё пока существует только черное и белое, а вот у меня уже давно другое мнение на этот счет.
– Прикройте, – выдохнул я и сорвался с кресла, теряясь в толпе.
Шел по периметру, чтобы не привлекать к себе внимания, пока не нашёл укромное местечко в тамбуре прямо за спинами прессы.
– Это гордость нашего региона! – вещал Ляшко, как-то небрежно приобнимая Аду за талию. – И наша с вами обязанность – привлечь к фестивалю как можно больше внимания. В галерее будут представлены картины молодых талантливых художников, а все деньги пойдут на благотворительность…
Ну точно… Такие мрази, как Ляшко, любят прикрывать своё ублюдство красивыми словами. Только всем прекрасно известно, что по-настоящему хороший человек никогда не станет привлекать к этому внимание. Ему просто это не нужно. А Ляхич из кожи вон готов вылезти, чтобы привлечь бабло в галерею.
Внутри всё полыхнуло… Старался не смотреть на Ночку, потому что грелся о буйство гнева. Давно со мной такого не было. А Ляшко сумел разбудить это пламя… Держись, педрило-мученик. Держись…
– А теперь пройдём в сад, – Ляшко махнул в сторону распахнутых дверей. – В оранжерее ещё несколько предметов искусства…
Толпа загудела и подалась вперёд, отсекая Аду от этого павлина, вдруг ощутившего пьяное удовольствие от чрезмерного внимания к своей гнилой персоне.
Смотрел на мою девочку и сжимал кулаки. Адель делала крошечные шажки, все сильнее прижимаясь к стене. Сквозняк, врывающийся в ресторан, колыхал черный шёлк её платья, развевал разрезы, дразня переливом бархатистой кожи…
Не мог дышать. Не шевелился, готов был молиться, лишь бы это мгновение никогда не заканчивалось. Она была всего в метре от меня! Протянуть руку, сжать и забрать! Моя!
Я даже понять ничего не успел, как ладонь ошпарило нежностью касания. Сжал тонкие пальчики и рванул на себя, утягивая тонкую фигурку Ночки в темноту тамбура.
– Рай… – выдохнула она, лаская шею теплом.
– Ночка, – меня уже было не остановить, рванул вперёд, радуясь пустоте извилистого коридора, очевидно, ведущего к кабинкам туалетов. Дёрнул дальнюю дверь и втолкнул Ночь. В небольшой комнатке стоял приятный полумрак, лишь резной контур зеркала искрился неоном малиновой подсветки.
– Что ты делаешь? – Ада облизала пересохшие губы, чем только подписала себе приговор.
– Помолчи, Ночка, просто помолчи, – рыкнул я, прижал её к себе с такой силой, что она застонала. – Что ты за женщина такая? Ты ж как яд! Отравила каждую клеточку моего тела, забрала душу, растерзала сердце!
– Окстись, Рай! Столько лет прошло, – шептала она, медленно поднимая руки. Её тонкие пальчики пробежались по рукавам, оставляя пекучие ожоги на коже под рубашкой.
Мою башню рвало так, что искры сыпались. Зрение было нечетким, размытым. Я просто дышал ею. Пьянел от ощущения близости, дышал и захлёбывался тем, что так долго пряталось где-то глубоко.
Ада всхлипывала и продолжала двигаться всё выше и выше, зарываясь пальцами в волосах. Сжимала до боли, а потом ослабляла хват, испуская грудной стон удовольствия. Это была дикая грань между желанием сделать больно и вы́любить.
Вы́любить… Определённо.
– Молчи!
