Ночка рыдала у меня на груди, а больно было мне… Сердце сжималось в удушливом спазме, но жалость эта была какая-то странная. Это чувство лавировало на грани с яростью и желанием удавить! Скользил пальцами по её шее, отсчитывал лупящий пульс, то и дело сжимая руку в неаккуратном движении, от которого она замирала, готовясь покорно принять казнь…
Я машинально слушал информацию, в отработанной схеме размещая все факты по полочкам. Искал несостыковки, старался уличить во лжи. Я будто пытался спорить с очевидным! Машинально ставил под сомнение каждое слово, несмотря на то, что уже знал, кто виновен. Нутром чуял… От этой истории смердело гнильём чужих рук, решивших творить судьбы.
– Все началось, как только ты уехал на тот сплав, помнишь? Сначала Надюшку со скандалом выгнали с работы за какое-то нелепое хищение. В её ящике нашли банки с чёрной икрой, а потом до кучи арестовали и Лилю! – завывала Ночка, впиваясь в мою кожу ногтями. Она тряслась от ужаса воспоминаний и отчаянно пыталась вжаться в меня, словно искала защиты. Но как-то поздно… Блядь! Как поздно! – К нам однажды вломились с обыском и из старой кастрюли вытащили какие-то белые пакеты с порошком. Я осталась одна! Лильку сразу в СИЗО отправили, а Надьку по допросам мурыжили. А когда отпустили, то её имя оказалось в чёрном списке. Надю не брали на работу, даже не пропуская на собеседование, потому что заканчивалось всё на этапе анкетирования.
– Дальше…
– Дальше приехал какой-то мужик и сказал, что все мои проблемы решатся только в том случае, если я завтра же исчезну из города.
– И ты исчезла…
– А что мне было делать? – Ночка затихла, уткнулась мне в шею и снова заплакала. – Я не знала, что беременна. Ну не знала, Денис!
– А когда узнала, поздно было, да, Ночка?
– Я узнала уже на четвертом месяце, – Ада вдруг засуетилась, пытаясь встать на ноги, но я не позволил… Не мог не обнимать её, не мог шевелиться, сидел бесчувственным остолопом и обтекал от людского зверства. Руки сами легли на её спину, помогая уничтожить всё свободное пространство между нами. С силой надавил между лопаток, заставляя выпустить из сдавленных лёгких мешающий ей воздух, которым она буквально захлёбывалась в подбирающейся панической атаке. Её ладони были мокрыми, сердечко вибрировало, ища отклика… Но моё лишь изредка постукивало, уже готовясь рвануть в самое пекло мести…
– Почему?
– Потому что я не ела, не спала, Надюша меня даже в больницу укладывала дважды, но я сбегала! Хотела сдохнуть, часами сидела на краю крыши расселённой общаги, где нам удалось снять угол, и представляла, как моё тело будет смотреться на мокром асфальте…
Её слова резали по живому. Эта горькая правда была смертельнее яда. Закрывал глаза и представлял свою Ночку, чей смех согревал и лечил даже самые иссохшиеся души, в полном отчаянье на краю крыши дома.
– Но спрыгнуть я не смогла, – Ада дёрнула плечами и перестала всхлипывать. – Струсила. Понимаешь? Струсила!
Я не знал, что делать дальше. Не знал, как реагировать, что говорить. Что обычно чувствуют, когда спустя столько лет узнаёшь, что в этом мире ты не одинок? Что полагается говорить? Что нужно делать? Купить цветные шарики, плюшевого медведя и ехать знакомиться с отпрыском? Что сказать? Сын, а вот и я…? Только ему уже не пять, в сказку про заблудшего папашку он явно не поверит!
Я вспоминал себя в его возрасте, понимая, что просто не будет от слова совсем. Ты же в том возрасте готов противостоять всему миру! Идти на передовой мятежа, тусить часами в толпе митингующих, вдохновляться чужими идеями и рвать в клочья сердце, пытаясь показать, что ты против всего!
Блядь…
Меня словно наизнанку вывернули. Все страхи, все чувства в тугой клубок свернулись и в удавку на моей шее превратились. Ада будто мысли мои читала и затихарилась, не издавая ни единого звука. Прижималась ко мне обнаженным телом, не прося ничего взамен. Ей нужна была защита, чтобы прикрыли оголившуюся в откровении душу, вот только мог ли это быть я? Хватит ли во мне благоразумия, чтобы смириться с этим? Хватит ли смелости принять и не рухнуть в пропасть бесконечных обвинений?
Но ответов на эти вопросы у меня не было. Внутри трещала сухость пустыни, и одолевало желание напиться вдрызг, чтобы не думать. Просто не думать…
– Иди… – шепнул я, не в силах произнести ни одного громкого звука. Казалось, что любым даже нечаянным шорохом можно разрушить то хрупкое состояние равновесия, за которое удалось зацепиться перед падением в пропасть.
Адка медленно встала, подняла свой халат и пошла к открытым в спальню дверям, но вдруг застыла у порога. Она упёрлась руками в косяки и в полном отчаянии опустила голову, вполоборота смотря, как я глотаю ледяную водку, словно год не пил.
– Я не уйду… – она скатилась по стеклу раздвижной двери и опустилась на пол, кутаясь в белоснежную махру халата. – Ты же хотел правду? Тогда слушай… Ты казнишь меня, я знаю. Но тогда, дорогой мой адвокат, у меня должно быть право на чистосердечное. А потом делай что хочешь…
