– Пироги печём по моему рецепту, – она тихо посмеялась и снова прижалась к моей груди. – Идём на свежий воздух. Туристы все на пляже, и у нас есть пара часов.
– А пирог?
– Катя! Два кофе и пироги принеси нам! – крикнула она официантке, утягивая меня мимо открытой террасы во внутренний дворик ресторана. На небольшом пространстве уже пыхтели мангальщики, очищая свой инструмент перед тяжёлым трудовым днём. Дальше, на летней кухне, вовсю уже готовились к наплыву посетителей – рубили мясо и насыщали густой морской воздух стойким ароматом кавказских специй для шашлыка.
– Я уже слишком старая для повара. Не могу стоять весь день на ногах, а контролировать работу лентяев можно и сидя, – она улыбнулась и указала мне на небольшой столик под зонтиком в глубине сада. Надя закурила тонкую сигаретку, поставила в центр пепельницу и вскользь осмотрела меня, стараясь не сталкиваться взглядами. – А вот ты все не меняешься. Молод, красив и пышешь силой.
– Можешь не подбирать слова. Я всё знаю.
– Ну, глуп человек, который думает, что знает всё, – нервно усмехнулась она и потянулась за телефоном, наверняка, чтобы написать Адель. Надя держалась, понимая, что очень велик риск, что я беру её на понт.
– А я двадцать лет глупцом был. Учился, существовал, пахал как проклятый… А вы, женщины мои дорогие, молча растили моего сына, – я оттолкнул телефон, чтобы прекратить её мучения. – Надя, я знаю всё.
– Тогда зачем же ты ко мне приехал? – и тут она вскинула глаза, полные слёз, в которых сверкала ярость, распаляемая сожалением и болью. – Я-то тебе чем помогу?
– А вот интересная ситуация выходит, Наденька. Вы как бы все ни при чем. Все молчали, делали вид, что так и должно быть. Но никто! Никто из вас, взрослых, умных баб не додумался позвонить мне! Никто!
– Ты мне тут концерты не закатывай. Эти адвокатские штучки на меня не действуют, Раевский. Твоя бабка выписала мне волчий билет, с которым меня до сих пор не берут никуда в родном городе! Меня списали и вычеркнули только для того, чтобы я не стала опорой для сестры, – она затягивалась и выпускала густые тучи дыма, нервно дёргая верхней губой. – Что я могла сделать? Одна в депрессии, вторая в ломке. Знаешь сколько я прошла, чтобы заставить Адку жить? И то не смогла! Если б не Димка, то рано или поздно она бы сиганула с крыши, и всё.
– Но ты могла позвонить? Могла наорать и сказать, что я вам жизнь искалечил? – я чуть нагнулся, чтобы мои слова не мог никто услышать. – Могла психануть и выместить зло? Ну, могла же… Надя!
– Могла! Но не стала… У меня на руках оказался пепел моей счастливой семьи. И поверь, в тот момент у меня не было ни малейшего желания думать о тонкой натуре мальчишки, – она выдала чистую правду. В глаза. Не пряталась, лупила наотмашь и не сожалела ни об одном сказанном слове. – Больно, Денис? Но зато правда. Ты же за этим приехал?
– Блядь… – прошептал я и растёр ладонями лицо. – Я мечтал об этом с самого первого дня в этом городе. Хотелось, чтобы меня просто взяли за шкирку и выпалили всю правду разом. Пусть было бы больно. Пусть! Но зато мне не пришлось бы собирать всё по кусочкам, как старую смердящую гнильём и враньем мозаику.
– Полегчало? – гоготнула она и снова закурила. Нам принесли кофе и маленькие румяные пирожочки. – Ешь, давай, и не обижайся. Раз уж ты сам ко мне пришёл, то и выслушаешь бабку. Мне пятьдесят пять, и я уже устала от всего вот этого. Устала… Думаешь, твоя жизнь кончилась в тот самый день? Нет! Моя жизнь тоже рассыпалась в труху. Мой жених, с которым мы встречались со школы, бросил меня за неделю до свадьбы, как только запахло жареным. Меня турнули отовсюду. А потом Лилька… Мы бежали куда глаза глядят, осели в небольшом селе, и спас нас только Димка. У нас у всех вдруг смысл жизни появился. Лилька перестала убегать в поисках дозы, перестала таскать из дома деньги, пошла работать. Но стоило только Аде сорваться с места, чтобы обрадовать тебя новостью о сыне, как нам снова пришлось убегать. У меня за это время не было ни денёчка, чтобы я не сожалела обо всём. Я не жила… Я выгребала, охраняла и существовала. Как орлица кружила над девчонками, пока они не научились не падать из гнезда. И вот опять ты… Скажи, Раевский, а сколько мы заплатим в этот раз? Вот ты появился, а значит, стоит ждать беды. Прайс у тебя какой-то есть? Индексация была? А то, наверное, тайфун сразу обрушится на побережье?
Я замер, пирог камнем рухнул в желудок, потому что в её взгляде появилось что-то новое… Едкое, темное, болезненное. Надя права… Ой как права.
– Если вы снова не начнёте убегать, то мы пройдем через это вместе, – я накрыл её трясущуюся руку ладонью и сжал. – Ты же сама говорила, что я – часть вашей семьи. Так что же ты, Наденька, выбросила меня, как кукушка – больного птенца? Боялась, что не дотащишь? Да? Боялась, что обузой стану?
– Я просто боялась, – Надя закрыла глаза и откинулась на спинку стула, но руки не выдернула. – Мне нужно было вытащить всех. И я справилась.
