– Он его отец и имеет право знать. Ты мне можешь помочь? – стиснула челюсть, готовясь задать вопрос, от которого зависит вся моя жизнь. – Я сделаю всё, что ты хочешь.
– Всё? – Ляшко закурил свою вонючую сигару, кислый запах которой прорывался даже через телефон. Закрыла глаза, представляя его довольное лицо, и безмолвно зарыдала.
– Всё, Георгий. Всё. Только достань сына!
– Ты отказываешь Мятежному и подписываешь бумаги, что лежат уже у тебя на столе в офисе. И только тогда я сделаю пару звонков. А ты уверена? Сын-наркоман – огромная клякса на твоей карьере. К галерее больше не будет доверия, Адель. Вдруг ты там наркотиками торговать станешь, так сказать, бонусом к любой мазне в багете, – я не узнавала голоса Ляшко. Он никогда со мной в таком тоне не разговаривал. Его резкость, чёрствость и надменность резали слух настолько явно, что жутко становилось. – Но и тут я помогу в память о прошлом, где ты была хорошей девочкой, а не матерью наркомана и барыги. Ты отдашь мне управление галереей. А если будешь сопротивляться, то будущее твоего сына окажется пшиком. Подумай, Адель, подумай… Что будет, когда в ректорате узнают, чем занимался твой сын на каникулах?
– Я на всё согласна. Где?
– Через двадцать минут у галереи. Всё в твоих руках. Надеюсь, ты не бросишься звонить Раевскому? Это будет глупостью, милая. Давай всё решим тихо, мирно.
– А Дима? Его когда выпустят? – я медленно оседала на землю, теряя последние крохи самообладания. Сил сдерживаться почти не осталось. Я была на грани истерики.
– Сразу после допроса. Уж ночь-то отпрыск Раевского осилит в камере? Так сказать, умнее станет…
Я больше не могла терпеть его голос. Отключила телефон и взвыла, закрывая лицо руками.
– Ада! – голос Нади был так близко, а когда её руки сомкнулись на моей шее, то и дышать стало как-то легче. – Что случилось?
– Это Ляшко… Это он посадил Димку, – шептала я ей на ухо. Мне было так стыдно… Так стыдно! Шесть лет! Он был рядом, был вхож в семью, притворялся, что сопереживает, помогал Наде пристроиться на работу и так опечалился, когда сестра решила переехать. – Он хочет забрать галерею, и только после того, как подпишу документы, Димку выпустят. Он знал, что Димка – сын Денис. Всё знал. А я – дура наивная. Надь, ну как можно быть наивной дурой? – скулила я, смотря в тёмное небо.
– Мы обе были дуры. Обе, – расплакалась Надя. – Я не сказала тебе сразу…
– Что…
– Лилька нас предала. Та история с арестом, с наркотиками в квартире… Это всё она.
– В смысле – она? – грудину сдавило прессом, я оттолкнулась от трясущейся Наденьки, пытаясь поймать во взгляде хоть малейший намёк на враньё. – Что ты несёшь?
– Лиля до сих пор общается с Горьким… Мы совершенно не знали свою сестру, Ада, совершенно. Она до сих пор колется, Раевский отправил её в клинику, – сбивчиво тараторила Надя, пытаясь выдать то, что всё это время её так тревожило. – Мы с тобой двадцать лет жили во вранье. А где правда? Адель! А за двадцать лет она хоть одно честное слово сказала? Я не знаю… Ада! Что происходит? Где эта грань, переступив через которую, мы верили только её словам? Быть может, не во всём виновата бабка Марта?
– Марта? – голос Александра Петровича прозвучал прямо над ухом. Мужчина застыл статуей, пытаясь понять, что здесь происходит. – При чём здесь моя мать?
– Надя, замолчи! Умоляю, замолчи… Не сейчас, – я вскочила на ноги и бросилась к выходу. – Мне некогда думать о прошлом! У меня сына арестовали!
Я не смогла убежать от Александра Петровича, он всё же затолкнул меня в салон своей машины. Спросив только адрес, куда меня нужно отвезти.
Надя всю дорогу тихо плакала, шептала себе что-то под нос, а я превратилась в куклу. Не слышала. Не думала. Лишь отчаянно пыталась дозвониться Денису. Внутри распирало гадкое предчувствие чего-то ужасного.
Нарочно дала адрес соседнего здания и попросила моё сопровождение ждать в машине. Уверенной походкой шла по мощёной дорожке, а когда высокая живая изгородь скрыла меня, рванула прямо через газон к рощице, скрывающей низкое здание галереи. Бежала и рыдала. Смотрела на красивые матовые стены цвета мокрой гальки, на сверкающее стекло панорамного остекления, откуда открывался шикарный вид и на море, и на заповедник. Всё это было моей мечтой. Моей…
Я мечтала о месте, в котором люди смогут собираться не чтобы говорить о проблемах, деньгах или политике, а чтобы дарить эмоцию. После того, как Дениса не стало в моей жизни, оказалось, что и желание творить ушло вместе с ним.
Кисть падала из рук, делая уродливые кляксы на холсте. Я не могла писать! Разучилась. Вместе с моим Раем ушло не только желание жить, но и творить. И я смирилась. И даже жить как-то проще стало, а потом, когда родился Димка, стало совсем не до растоптанных мечт. Мне нужно было закончить учёбу и встать на ноги, чтобы не побираться по углам знакомых.
