А вот этот голос я не ожидал услышать ни при каких обстоятельствах. Обернулся, наблюдая, как из машины выбегает отец. Футболка на нём была надета задом наперёд, на ногах туфли с красными носками и синие спортивные шорты. Мда… Он словно из дурки сбежал прямо посреди теннисного матча с Наполеоном.
– Я завтра тебя выпорю, – прохрипел он, пытаясь отдышаться, пока обнимал меня. – А сейчас говори, что делать?
– Кто позвонил? – я закурил и стал растирать лицо, выстраивая новую цепочку действий.
– Васильев. Мы с ним по пятницам в баню ходим. Говорит, а чё это ты, Раевский не проставился за внука? За внука, блядь! Что происходит? И как это остановить? Ты что, придурок? Думаешь, мне никто не скажет? Да меня в ментуре каждая собака знает. Каждая, Денис. А тут внук… Говори! Немедленно говори!
– Денис, – рыдала мама, застыв у машины. Она не на меня смотрела, её взгляд был направлен на скамейку в парке, где на коленях у сестры спала моя Ночка. Мама кусала большой палец и как-то быстро кивала, будто сама с собой диалог вела. То делала шаг, то отступала, сомневаясь в реальности происходящего.
– Идём, – я закурил и махнул родителям. – На вопросы отвечать не стану. Некогда мне. Ночка, милая, – я легонько потряхивал её за плечи, пытаясь разбудить. Ада вскочила и сходу начала рыдать. – Ада, ты знаешь, кто такой Паня?
– Это друг Димки. Они вместе собирались идти на яхте. Его отец работает в администрации, вроде, неплохой парень. Весёлый, добрый, тоже спортом занимается, – закивала Ада, настороженно наблюдая, как ко мне подходят мои родители. – Здравствуйте.
– Привет, – отец цыкнул на маму, очевидно, предостерегая от истерики. Только потопа мне здесь не хватало. – Что делать?
– Пап, бери Аду и гоните к этому Пане. Ты местный, отец его должен тебя знать. Узнай всё и спроси про авторегистратор в машине, – я поцеловал Ночку в лоб и встал. – Надя, ты с ними.
– А ты? – Ада вскочила и схватила меня за полы пиджака, отчаянно притягивая, чтобы в глаза заглянуть. – Ты куда, Раевский?
– Ночка, у меня дела, – я перехватил её руки, крутанул и прижал к себе спиной, тихо зашептав на ухо: – Не мешай мне сына вытаскивать, Ада. Не мешай…
– Ты к нему? Да? К Ляшко? – Ада стонала и медленно оседала, теряя силу в ногах. – Денис… Не ходи. Я умоляю, Раевский! Не ходи!
– Да не пойду я к нему, – поцеловал её в висок и бережно передал в руки Надюшки, чей взгляд застыл на моем лице. Женщина поджала губы и решительно кивнула, не позволяя сестре броситься за мной следом.
Выезжал с парковки, не в силах оторвать взгляда от зеркала заднего вида. Моя Ночка рыдала и пыталась рвануть следом.
– Убью…
В голове была такая путаница, а в сердце усилилась тревога. Она вибрировала, как растянутая струна гитары, царапая душу холодом. Сидела на заднем сиденье и не могла оторвать взгляда от чужих людей, что с таким отчаяньем неслись по улицам города, чтобы вытащить моего сына.
Родители Дениса не задавали вопросов, это словно было чем-то второстепенным. Отец лишь бросал встревоженные взгляды в зеркало заднего вида, а мама то и дело оборачивалась, занося руку в воздухе, но так и не решаясь коснуться моих заледеневших ладоней. И лишь когда мы затормозили у причала, она обернулась и открыто посмотрела на меня мокрыми от слёз слезами, в которых не было укора или презрения.
Помнила его родителей так отчётливо. И наши вылазки в турпоходы, куда Рай всегда меня брал с собой, и шумные семейные посиделки, откуда я почти всегда сбегала, потому что под слово «семья» подходило не только близкое окружение, но и «жир» города.
Я среди них всегда была лишней. Оборванкой-художницей, чьи заслуги никак не могли перечеркнуть обшарпанное общежитие и отца, дававшего алименты только до совершеннолетия. Боже! Как я заставляла себя их ненавидеть! Пыталась верить, что всё это сговор, продуманный план, в котором я оказалась биомусором. Но теперь… Ловя их встревоженные взгляды, моя вера дала сильную трещину. А что тогда было правдой? Что конкретно меня заставило поверить во всё это?
А ответ прост. Любовь…
Она бывает разная. Мы любим мужчину, отдаемся ему до последней капли, открываем душу и позволяем стать частью внутреннего мира, отметиной и клеймом до последнего вздоха. Но есть и другая любовь. Есть люди, которые воспитывали тебя с первых дней жизни, которые делили с тобой последний кусок хлеба и с теплыми улыбками встречали в небольшой комнате общежития. Как быть с этой любовью? Что сильнее?
Мама Раевского зажмурилась, будто услышала сумбур моих мыслей, и прикусила нижнюю губу. В салоне повисла тяжелая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое дыхание Раевского-старшего, упершегося лбом в руль.
– Адель, я думаю, что нужно вам с отцом идти вдвоём, а мы с Надюшей посидим тут. Не стоит пугать мальчишек, – Тамара Викторовна всё же решилась и сжала мои пальцы, сомкнутые в замок. – Да, Надюш?
