– Ты её любил? – мой крик вернулся неуверенным шепотом сына, точно так же проскользившим по облупленным стенам. И этот звук тоже попал в цель. В самое сердце. И раз уж я тут задвигаю про правду, то и врать у меня нет права.
Этот вопрос долго зудел в моих мыслях. Нет, я знал! Но торговаться с совестью и произносить это признание в мыслях – одно, а признаться мужчине, в котором течет моя кровь – это совершенно другое.
– Я её до сих пор люблю, – задрал правую руку вверх, демонстрируя татуировку, с которой живу всю свою жизнь. Надпись сделана обычным шрифтом, буквы большие, четкие, чтобы и шанса не было не заметить. «НОЧЬ». У каждого есть метка из прошлого. Эту метку я сделал сам. Она всё это время была шрамом близко к сердцу. – У меня нет правды про то, как бы мы хорошо жили все вместе. Ну, нет её у меня! Зато у меня есть правда о том, что я никогда не пропаду с твоего горизонта, даже если ты мне морду будешь бить.
– У меня принцип, детей и стариков не бить, – усмехнулся он, цитируя любимый фильм Адки.
– Ты быстро научишься переступать через принципы, орудуя терминами: надо, закон, правда.
– Расскажи… – снова шепнул Димка и опустился на пол, опираясь спиной о решетку, лишь бы не смотреть мне в глаза.
И я рассказал. И про первую нашу встречу на волнорезе, где чумная девчонка сидела часами, чтобы запомнить то, как стихия бьётся о камни, и о нашей любви, которой никто не мог помешать до тех пор, пока мы верили друг другу, и до тех пор, пока не пришлось выбирать, кого любить больше. Мужчину, от которого ждёшь ребёнка, или родную сестру.
– А дальше? – Дима дёрнул головой, а в тусклом свете луны, сочащейся из крошечного зарешеченного окна, стали видны его слёзы.
– А дальше мама расскажет, потому что это её правда.
– Меня уже тошнит от этого слова, а я ещё лицензию не получил, – хмыкнул он и растер лицо, стирая следы слабости, к которой не был готов.
– Клиенты будут приходить и врать тебе, клянясь здоровьем матери, что это правда. А ты будешь рыть землю, зная, что те безбожно врут. А потом, когда ты представишь доказательства лжи, они снова будут клясться, что новая версия – это истина.
– И опять? Опять соврут?
– Да. Человек слаб. Он даже перед чистилищем будет врать, что сбил человека из-за гололёда, а не потому, что возвращался от любовницы под амфетамином, – я закрыл глаза, ощущая, как успокаивается моё сердце.
– Значит, и ты мне врёшь?
– И я вру.
– Тогда в чём?
– В том, что не знаю, как бы нам было хорошо всем вместе…
Мы встретили рассвет на той самой скамейке в парке у отделения полиции. Только людей стало намного больше. Тут и Каратик волосы рвал, шипя о том, что Рай придурок, раз не позвонил ему, тут и Мятежный восседал на раскладном кресле, медитируя на первые золотистые лучи солнца, и мама Дениса, скоро накрывавшая импровизированный стол. Вот только никто не ел. Ком в горле стоял, сил не было. И лишь кофе из соседней забегаловки грел ладони теплом картонного стаканчика.
Отец Дениса был спокоен. Он курил одну сигарету за одной и смотрел в мою сторону, не стесняясь душащих его вопросов.
– Нам, наверное, погулять надо, – Каратик первым все понял и приобнял Надю, уводя её в сторону кафешки. – Пойдем, Слав, с нами. Разговор есть.
– Опять разговор, – Мятежный нехотя поднялся и подтолкнул свой трон поближе ко мне, усадив в него маму Дениса. – Только не вздумай убегать, а то в рай я точно не пропаду. Твой мужик меня испепелит, а пепел в ад сбросит.
– Ты и так не попадешь, – рассмеялся Каратик.
– Адель? – отец начал первым. Он оттолкнулся от дерева, которое подпирал всё это время. – Расскажи сейчас.
– Я не могу… Я не могу снова проходить через всё это, – зарыдала я, пряча лицо в ладонях. – Мне стыдно, мне обидно, мне больно! Я не знаю, где правда. Я запуталась!
– Расскажи как есть, Ада, – мама Дениса приобняла меня и уложила голову на плечо. – Просто расскажи. Ну, не чужие же мы!
– Не чужие? – я рассмеялась и стала вспоминать и тот унизительный разговор с Мартой, при котором она смешала меня с грязью, и её внезапный визит в общежитие, где старушка была ещё более откровенной, чем при Лизе. Она мне в красках описала принцип чистой крови. Рассказала и про статус, и про то, что маленькие мальчики могут иметь игрушку из простолюдинок, но только до того момента, пока не женится. А Денису уже было пора. И про Надю рассказала, как её вышвырнули с работы, опозорив нашу фамилию навсегда. А правда про Лильку вылетела сама.
– Этого не может быть, – шептала мама, пряча лицо в моих волосах. – Этого не может быть… Не может! Я не могу узнать, что у меня есть двадцатилетний внук! Саша!
– Внук, – Александр Петрович покачнулся и сел на скамейку. – Дураки… Вы такие дураки…
