– Ну, ты сильно-то не преувеличивай, – я обнял его, чтобы хоть так сказать спасибо. Ведь для него это была тоже своего рода премьера. Отец вообще ненавидел козырять званиями, а к знакомствам прибегнул лишь однажды, когда деда нужно было перевозить в Москву для операции. – Посидел, подумал над своим поведением. Был неправ. Признаю. Обязуюсь исправиться.
– Матери байки свои будешь рассказывать, – он подтолкнул меня в сторону своей машины, припаркованной у самого крыльца. Боже, как давно я не ощущал этого отцовского негодования. Но и это меня сейчас не злило. Пусть шпыняет, как пацанёнка, пойманного за курением. Пусть… – Домой поехали, нас ждут. Еле отправил их без тебя. С боем практически.
– Их?
– Конечно, – папа завел двигатель, строго проследил, пока мы пристегнём ремни безопасности, и выехал с парковки, явно превышая скорость, лишь бы только свалить отсюда поскорее. – Мать там пирожки печет, пусть парень поест…
Отец поджал губы, стойко перенося обиду, боль и не срываясь в истерику с дознанием. Он закурил, с шумом выдохнул и повёз нас домой…
Когда Вареников понял, что ресторан с омарами обломился, то выскочил по пути, вспомнив, что не жрал и не спал уже сутки, а отец будто и рад был остаться наедине. Но вопросов так и не последовало. Он лишь нервно перебирал волны радиостанций, сам не понимая, что именно хочет услышать. И я был благодарен. Признаться, я плохо представлял, как начать рассказ. Одно дело – обрадовать батю тем, что оно СКОРО станет дедом, а совсем другое – объяснить, что сыну твоему без малого двадцать, а мы просто все проспали.
Двор родительского дома встречал странным спокойствием. Даже грозный пёс тихо порыкивал в будке, решив не высовываться, словно понимал, что все сейчас и так на грани. Отец загонял машину в гараж, а я не мог ждать. Толкнул дверь, поморщившись от тишины.
Заглянул в кухню, где на плите булькала кастрюля, возмущенно стуча крышкой. Сдвинул, убавил огонь и отхлебнул куриный бульон прямо поварёшкой, пока мама не видит. Открыл духовку, где румянились крошечные пирожки, и тихо рассмеялся. Вокруг витали знакомые уютные запахи, перебивающие сырость камеры, которой от меня просто разило. Столовая тоже была пуста, лишь из открытых дверей на веранду слышался монотонный стук граблей. Значит, мама, как обычно, успокаивается на грядках.
Вошёл в гостиную и обомлел. На цветастом велюровом диване лежала Адка. Она сжалась в клубок, натянув вязаный плед до подбородка, и тряслась, явно от стресса, что никак не хотел отпускать её. Вдохи её были глубокими, медленными. Она хоть и спала, но было заметно, как пережитое не отпускает её даже во сне.
Присел на корточки, всматриваясь в красивое лицо. Откинул черные пряди, чтобы насладиться этими смешными кляксами веснушек, дерзким бантиком губ и длинными ресницами, в которых путались утренние лучи солнца. Время ей благоволило, даже с нежностью оберегало. Красота стала насыщенной, яркой, как винтажное вино. И уже веснушки не веселили, скорее, добавляли шарма её холодной внешности, а мелкие морщинки, застывшие вокруг глаз, дарили мягкость резкому, чуть надменному взгляду.
Ночка была непередаваемо прекрасна, и чем дольше смотрел, тем сильнее сжималось моё сердце. Как жаль, что я не увидел, как она взрослеет, как превращается из задорной девушки в роковую красавицу с дурманом пьяной ночи в глазах. Моя милая девочка с кисточками и мольбертом. Чуть склонился, потянул носом… Но. От неё больше не пахло красками. Лишь сладкий шлейф дорогого парфюма и резкость валерьянки.
Это было невозможно! Просто невозможно… Это уму непостижимо, что можно влюбиться в одну и ту же женщину дважды.
Я всё гадал, что поменялось? Люблю? Да. Но иначе…
Та юношеская любовь не вспыхнула синим пламенем, заставляя сердце стучать, как ненормальное. Нет. Она успокоилась, как кровоточащая рана, и осела первым снегом, превращаясь в воспоминания. Но вместо неё пришла новая. Жгучая, кипучая, сводящая с ума. Все мои мысли были о ней, я физически ощущал непреодолимую тягу, будто магнитом тянуло.
Что ты за женщина, Ночка? Кажется, если нас разлучат снова на двадцать лет, то я, и будучи дедом, влюблюсь в милую старушку с бурей тёмной ночи во взгляде, даже будучи переполненным едкой ненавистью до разрыва сердца. Все равно влюблюсь. Это карма. Это судьба. Это моя вечная любовь.
Мне не хотелось её будить. Не хотелось этих бестолковых и длинных разговоров, этих нудных и уже никому ненужных мук совести. Это как топтаться на кострище, истеря и костеря то, что сожрало пламя. Но все сожжено. И ничего былого уже не вернуть. Этой золой можно удобрить новое дерево, у которого ещё есть шанс прорваться и пустить свежие листья и крепкие корни. Мне просто хотелось тишины и ощущения домашнего тепла. Желательно рядом с моей Ночкой, чтобы видеть тревожность её сна.
Это так странно. Безумно странно. Мы взрослые, израненные, почти чужие, связанные тонкой нитью былой любви и канатом общего ребёнка, сейчас встретились в доме моих родителей, будто все как прежде. Будто и не было этих лет…
