В дверном проёме показалась Надюша. Она сонно куталась в плед и улыбалась, наблюдая за нами. И взгляд её стал таким теплым, родным, как тогда… Двадцать лет назад. Трясущейся ладонью прикрывала дрожащие от немого плача губы, а когда поймала мой взгляд, вздохнула.
– Идём, пусть поспит, – шепнула она и стала медленно отступать в коридор.
Я стянул футболку, тут же запихнув её в мусорное ведро, чтобы никогда не попадалась на глаза.
– Моя милая Нади… Опять говорить будем?
– Иди в душ, Денис, – она протянула мне приготовленную мамой стопку необходимых вещей. – Сейчас все на пределе. Давайте просто помолчим?
– Наконец-то хоть кто-то меня понимает, – я в совершенно странном порыве обнял Надюшку, а она, уткнувшись в моё плечо, разрыдалась, выпуская напряжение и страх. – Всё будет хорошо. Я обещаю. Слышишь?
– Да… Да…
Стоял под обжигающими струями воды и пытался избавиться от вони и затхлости камеры. Вылил весь бутыль шампуня, чтобы даже намёка не осталось, но в носу до сих пор свербело. Сука…
Наверное, мне должно быть стыдно? Это не в моих правилах пользоваться довольно «тесным знакомством» с законом. Но он мой сын. И я был обязан сделать для него хотя бы это. Пусть будет, что будет. Все равно придётся справляться со всем.
Переоделся в спортивные штаны отца, натянул чистую футболку, пахнущую лавандой, которую мама раскладывала по всем шкафам, и вышел.
На кухне за круглым столом сидели родители и Надюша. Отец курил, вертя в руках стопку с коньяком, и смотрел в окно. Мама раскатывала тесто, а Надя быстро лепила пельмени, раскладывая фирменный фарш небольшой деревянной ложкой. Фоном булькал телевизор, и было слышно тихое убаюкивающее пение мамы.
– Денис! – мама вскочила и бросилась мне на шею. – Как я испугалась! Боже… Тебя что, ранили? Да? Болит? – она отчаянно тянула руки, пытаясь рассмотреть мой ноющий висок.
– Мам, ну ты чего? Успокойся, всё хорошо. И будет всё хорошо, вот увидишь. И вообще, ты кормить меня будешь, нет? – быстро поцеловал её в макушку, сжал крепко-крепко.
– Буду, сына. Конечно, буду! – мама вытерла слезы и начала крутиться по кухне, лишь изредка вздыхая так тяжко, что отец хмурился.
– Димка где? – я шлепнулся на стул, забрал стопку из рук отца и осушил. За руль сегодня не сяду. Да меня и трактором сегодня не вытащишь из дома. Фиг всем!
– Спит, – внезапно улыбнулся отец, и я проследил за его взглядом. На моем гамаке, растянутом между опорами веранды, спал Димка. В его руке был зажат пирожок, ноги из-за роста свисали. Было видно, что ему неудобно. Но зато моська у пацана была такая довольная. Пусть спит.
– Следишь?
– А мне только это и остаётся. В мячик с ним не погоняешь, в песочнице не посидеть, на секцию не отвезти, – с горечью говорил отец. Он тоже проживал всё это. Его мечты о внуке рухнули! Да, он его получил. Но уже взрослым, состоявшимся, не требующим внимания стариков. И отца это сильно расстраивало. – Его даже не выпороть за курение на перемене или за расписанную стену в спортзале!
– Значит, найдем другие занятия, – я хотел было сказать, что и меня отец ни разу не выпорол, хоть так рьяно грозился при каждой разборке, но не стал. Изо всех сил пытался сохранить спокойствие. От разговора всё же не убежать, и это было очевидно. – Будем ходить на рыбалку, на хоккейные матчи, пить пиво, смотреть футбол по ящику и материться, пока женщины не слышат.
– А захочет ли он? – выдал отец и повернулся ко мне. В его глазах стояли слёзы. И это было так странно… Я никогда не видел его столь разбитым. – Помнится, тебе в двадцать не нужны были ни родители, ни бабушка. Ты просто собрал сумку и отчалил покорять мир, думая, что никто не догадывается о том, что ты попросту сбегаешь. Ну? Денис Саныч, нужны были тебе родители в двадцать? Нет! Ты ушел строить новую жизнь, не думая, что для твоих стариков жизнь – ты.
– Пап, я лишился способности думать прошлым. Вот все эти «а что было бы, если бы…» это всё не про меня. Понимаешь? Есть данность, и есть будущее, которое мы можем просрать из-за слабости признать, что где-то сильно напортачили. Мы все были неправы. Все. Я никого не обвиняю, но и никого оправдывать не собираюсь. Мы все либо признаем свои ошибки и идём вперёд, либо я иду один. У меня есть сын, с ним я и пойду, даже если он этого сначала сильно не захочет.
– Денис, – мама упала мне на спину, обнимая руками за шею. Она прятала слезы и делилась болью.
– Мам, вы можете горевать по тому, что не случилось. Вы имеете на это право. Только помните, что это время могли бы направить на то, чтобы просто любить внука.
– И давно ли ты так сильно поумнел? – крякнул отец и не сдержал улыбку. Надюшка тоже сидела, открыв рот, даже не замечая, как уродует пельмень своими дрожащими пальцами. Она хмурилась, отчаянно пытаясь не заплакать, потому что понимала, что я прав.
– Пап, ну я же сказал, что посидел в камере, подумал. Был неправ. Но я исправлюсь!
– Лет двадцать назад надо было вас закрыть в темнице, – отец отхлебнул из горла и поморщился, но только для того, чтобы смахнуть скупые слезы. – Может, раньше поумнели бы.
