Советско-финская дружба в те годы была тесной до неприличия – с некоторыми социалистическими странами у нас были более прохладные отношения, чем с капиталистической Финляндией.
Поэтому наши друзья финны любили на выходные смотаться в Ленинград. Сейчас это назвали бы алкотуром. А чего им дома не пилось? Что у нас водка слаще, что ли? Может, и не слаще, но дешевле и доступней. Финляндия хоть и не была в то время совсем «сухой» страной, но любителю, а тем более профессионалу, разгуляться было трудно.
Вот такого туриста и выждал виртуозный специалист по чужим карманам Толя, выучив в финской газете несколько абзацев речи Брежнева на встрече с дорогим другом Урхо Кекконеном, который, говорят, и сам был не дурачок выпить и, может быть, потому и частил с визитами в СССР.
Ну, им там с Брежневым хорошо было, а вот соотечественнику Урхо повезло меньше. Довольно быстро его нежданно обретённый друг понял, что ошибся, приняв финна за друга детства и, расшаркавшись, быстро удалился, пряча в рукаве бумажник алкотуриста.
Толя вообще-то не склонен был хвастаться, и подробности его биографии я узнавал очень постепенно, гомеопатическими дозами, когда мы сиживали с ним за самоваром. Как-то – не специально, а к слову – он сказал, скромно потупив взгляд, что в своё время входил в десятку лучших карманников Советского Союза. И я в восхищении стал требовать его продемонстрировать своё искусство.
Я не то чтобы сомневался в его способностях – просто хотел посмотреть, на какие хитрости пускается карманник, чтобы облапошить свою жертву. Хотя и сомнения, конечно, тоже были. Даже не то чтобы сомнения – упрямство какое-то. Дескать, с какими-то лохами у тебя это, может быть, и проходило, но не со мной! Конечно, это не совсем честно с моей стороны было (если слово «честность» вообще применимо к карманному ремеслу) – ведь я сам провоцировал преступление, то есть был готов к нему, предупреждён.
Но Толя всякий раз отмахивался. Дескать, забыл всё и руки навык потеряли – сколько уж лет прошло, как не практиковал. Но я нет-нет и вспоминал снова о своём желании быть обворованным.
И вот однажды, когда мы с ним прогуливались по участку моего загородного дома, я снова вспомнил, что неплохо бы слова подкреплять делами. В тот день я был в туго обтягивающих моё доброе тело джинсах. Настолько туго, что объёмистое портмоне, покоившееся в левом кармане этого изобретения американских пастухов и доставлявшее мне страдания при ходьбе, сам я достать не мог. Ну, не то чтобы совсем не мог – если лечь, вытянувшись в струнку, двумя руками – одной вытягивая портмоне, другой поддерживая карман, чтобы не оторвался вместе с содержимым, можно было. Не знаю, зачем я его и носил, ибо практического смысла в этом не было никакого, и деньги я держал в другом кармане.
И вот теперь я с особенным злорадством снова предложил своему другу занести меня в список «потерпевших». При этом я на всякий случай левой рукой крепко придерживаю карман с портмоне. И только ядерный взрыв способен оторвать от кармана эту руку. Пальцы сжаты до хруста и белизны. Я понимаю, что он захочет дождаться, пока я забуду и расслаблюсь. Но не дождётся, злодей!
Мы стояли возле грядки с хорошо уродившимся чесноком, и Толя только поцокивал языком, расхваливая мои агрономические успехи. На мои претензии он снова запел было песню о старых забывших ремесло заскорузлых руках, и вдруг, безо всякого перехода, неожиданно и по-хамски крепко схватил меня за место, где сходятся штанины, или, по определению Игоря Губермана, «за фаберже».
Возмущённый и ошарашенный, я инстинктивно отбил его руку и предложил объясниться. Он миролюбиво заявил, что пошутил. С трудом приходя в себя от его идиотской шутки, я посетовал, что лучше бы он занимался, чем велено было – сегодня не его день для шуток. И тут обнаружил, что рука моя, бросившаяся на защиту самого драгоценного, так ещё и не вернулась к своей главной обязанности – защите кармана. Рука моментально вернулась к своему посту, но… вместо твёрдости высушенной воловьей шкуры нащупала сквозь материю брюк лишь податливую и вялую человечью плоть.
15
Мы начали работать вместе. Я его сразу предупредил, что криминала у нас не будет, и он с удовольствием согласился. Мы быстренько открыли свою фирму, наняли добросовестного и исполнительного юношу, и работа закипела.
Толя был генератором идей, но окончательное решение принимать их или нет было за мной. Большинство из его идей были потрясающе интересными, но сомнительными в плане законности, и я их сразу отсеивал.
И всё-таки одно из самых первых наших дел удостоилось заметки с обидным названием «Жулики из…» (далее шло название нашей фирмы) в одной из московских газет.
Так уж прямо и жулики! Просто нам надо было быстренько сколотить первоначальный капитал для нашей молодой фирмы, и Толя придумал простой, как две копейки, способ, который я счёл безобидным.