– А сам я постою. Не могу найти стула, который мне подходит. Когда я был маленьким, отец позвал столяров и резчиков, пытаясь найти какой-то способ усадить меня поудобней. Ничего не вышло. Хотя они действительно произвели на свет некую завораживающую абстрактную скульптуру. – Он хохотнул и оперся на стол на козлах. – Большую часть жизни я провожу на ногах. Под конец в этом действительно есть преимущество. Ноги у меня просто железные. Кровообращение – как у человека вдвое меня моложе.
Я уселся в кожаное кресло. Наши глаза оказались на одном уровне.
– Эта Мэгги… – продолжал профессор. – Всегда такая грустная. Вот флиртую с ней, стараюсь чуток взбодрить. Ей, похоже, так одиноко большую часть времени…
Он порылся среди бумаг и вытащил фляжку.
– Ирландский виски. В верхнем правом ящике письменного стола – два стакана. Будьте добры, достаньте и передайте мне.
Я отыскал стаканы, которые явно не блистали чистотой.
Ван дер Грааф наполнил каждый примерно на дюйм, не пролив ни капли.
– Держите.
Я посмотрел, как он пригубил виски, и последовал его примеру.
– Как думаете – может, она девственница? Такое вообще возможно в наши дни и в таком возрасте? – Он подошел к этому вопросу как к некой эпистемологической загадке.
– Не могу сказать, профессор. Я с ней всего час как познакомился.
– Просто в голове не укладывается – девственность у женщины ее возраста! И все же восторженно цитировать «Песнь песней» при ее виде тоже как-то не тянет. – Он отпил еще виски, погрузившись в размышления о сексуальной жизни Маргарет Доплмайер и молча уставившись в пространство.
Наконец сказал:
– А вы терпеливый, молодой человек. Редкое качество.
Я кивнул.
– Я решил, что вы сами перейдете к делу, когда будете готовы, профессор.
– Да, действительно должен признать в себе изрядную толику ребячества. Это привилегия моего возраста и состояния. Вы в курсе, сколько прошло времени с тех пор, как последний раз я прочитал лекцию или написал научную статью?
– Могу предположить, что немало.
– Больше двадцати лет! И с тех пор я торчу здесь, якобы погрузившись в некие заумные научные размышления – хотя на самом-то деле просто бью баклуши. И все же я тут почетный профессор. Вы не считаете, что система, которая терпит такую чушь, попросту абсурдна?
– Возможно, вы действительно заслужили почетную отставку.
– Ба! – Он отмахнулся. – Это больше похоже на смерть. Какой уж тут почет… Признаюсь вам, молодой человек, что я ни разу в жизни ничего не заслужил. Я написал шестьдесят семь статей в научных журналах – и все они, кроме разве что пяти, полное говно. Выступил соредактором в трех книгах, которые никто не читал, и в общем и целом вел жизнь балованного транжиры. Это было чудесно.
Профессор прикончил свой виски и со стуком поставил стакан на стол.
– Меня здесь держат, потому что у меня миллионы долларов в свободном от налогов трастовом фонде, основанном для меня отцом, и они надеются, что я все отпишу им. – Он криво улыбнулся. – Может, отпишу, а может, и не отпишу. Наверное, мне следовало бы осчастливить своей волей какую-нибудь негритянскую организацию – или еще что-нибудь столь же возмутительное… Какую-нибудь группу, борющуюся за права лесбиянок, к примеру. Есть такая клика?
– Наверняка должна быть.
– Да. В Калифорнии-то уж точно[98]. Кстати, о Калифорнии – вы ведь хотите что-то узнать про Уилли Тоула из Лос-Анджелеса, так ведь?
Я повторил свою легенду про «Новости мировой медицины».
– Ладно, – вздохнул ван дер Грааф, – если вы так настаиваете, попробую вам помочь. Хотя бог знает, почему кому-то вообще может быть интересен Уилли Тоул, поскольку на территорию этого кампуса никогда еще не ступала нога большего тупицы. Когда я узнал, что он собирается стать врачом, то был просто поражен. Никогда не думал, что у него хватит умственных способностей для чего-то настолько продвинутого. Впрочем, его семья плотно окопалась в медицине – один из Тоулов даже был личным хирургом генерала Гранта по время Гражданской войны… вот вам, кстати, и лакомый кусочек для вашей статьи, – и могу представить, что поступление Уилли на медицинский не стало такой уж сложной задачей.
– Он оказался довольно успешным врачом.
– Это меня не удивляет. Есть разные виды успеха. Один требует сочетания личных качеств, которыми Уилли действительно обладал: настойчивости, отсутствия воображения, врожденного консерватизма. Конечно же хорошее, подтянутое тело и привлекательное, хотя и самое обычное личико тут тоже не повредят. Готов поспорить, что взлетел он по служебной лестнице отнюдь не в силу добродетели быть выдающимся научным мыслителем или исследователем-новатором. Его достоинства более приземленной природы, так ведь?
– У него репутация отличного врача, – настаивал я. – Его пациенты отзываются о нем только в положительном ключе.
