К счастью, прибежала новенькая монашка, иначе за такое поведение Силия схлопотала бы оплеуху. Новенькая принесла овсяную кашу, подсела к Силии и принялась терпеливо кормить ее с ложки клейкой кашей. Силия задрала распашонку выше колен, вытянула обе ноги перед собой и внимательно их рассматривала. Она поджимала и разгибала пальцы ног, вытягивала ступни и тянула носочки, снова сгибала ступни и снова разгибала пальцы, словно малое дитя, которому скучно и нечем себя занять. Ее ноги, усыпанные оранжевыми болячками, напомнили ей лапы голубей, которых она видела в детстве на карнизах низких горбатых домиков в тех кварталах Дублина, где жила городская беднота. Здесь в богадельне голубей она нигде не видела, а только слышала их приглушенное воркование, когда они прохаживались сверху по крыше. Силия сидела, рассматривала свои ноги и мирно глотала кашу. Она водила указательным пальцем по пластиковой скатерти и время от времени, ухватившись за край стола, точь-в-точь как тогда Мерфи за острие черной ограды, сжимала и разжимала пальцы.
В сердце (душе, сознании, высшей нервной системе) Силии постепенно наступало прозрение. Это правильно, говорила она себе, что мужчины совершают самоубийства. Это правильно, что их пепел высыпают в туалетах или развеивают в казино, барах, пивных, гаражах, бараках, казармах и всюду, где они склонны играть со своими жизнями. Как правильно и то, размышляла она дальше, что женщины медленно умирают в богадельнях, хосписах, приютах и психушках, потому что всю жизнь они выставляют себя напоказ, а закончить свои дни им хочется в тишине и покое. Это открытие, такое, казалось бы, простое и очевидное, поразило Силию до крайности и ввергло ее в состояние аффекта прямо во время обеда, так что ей снова потребовалась успокоительная инъекция (ах, как же милосердна медицинская терминология). Три дня Силия не могла подняться с кровати. А на четвертый день она снова завтракала в палате. На этот раз ее кормила главная сестра милосердия и следила за каждым ее движением. После завтрака, как только сестра ушла, Силия в своей распашонке на цыпочках просеменила до окна, прорезанного в крыше. Она подставила стул, влезла на него, снова поднялась на цыпочки и стала попеременно поднимать свои босые в крапинках ножки, одну, другую, тянула носочек — балерина, да и только! Потом распахнула окно в крыше (строго запрещено!), вытянула шею, высунула подбородок и посмотрела вниз в сад.
Приют св. Марии Магдалены был окружен просторным садом, где подопечные трудились каждый день после полудня. Сегодня они сгребали выжженную солнцем траву. Пот струился по их спинам, скапливался в складках сухой кожи, привлекая комаров, которые тучами роились вокруг, а подопечные поминутно отмахивались от них граблями. Силии казалось, что они отбивают мячики для гольфа. Наблюдать за всем этим ей быстро опротивело, и она засмотрелась вдаль, до самого горизонта. Было жарко, но ветрено. По небу неслись облака, превращаясь в неуклюжих слоников, жирафов, лопоухих песиков. Силия увидела двух бумажных змеев. Настоящая змеиная упряжка, решила она. Змеи то выныривали на свет, то опять исчезали в облаках, подергивая своими хвостами, украшенными гофрированными ленточками. Силии чудилось, что змеи то бьются друг с другом, то льнут друг к другу в страстных объятьях. Потом она заметила какого-то парня. Он тоже следил за змеиной упряжкой, наблюдая, как змеи уносятся в небо, как ныряют в бездонную пропасть и опять взлетают вверх. Наверное, это его змеи, они от него улетели, догадалась Силия. Вдруг змеи начали резко снижаться. Они падали на землю стремительно. Парень так и стоял, застыв в удивлении. А когда змеи упали и разбились и от них остались лишь щепки, палки и клочки бумаги, он не на шутку испугался. И от отчаяния, что прибежал слишком поздно, он опустил голову. От отчаяния, что не смог предотвратить беду, он расплакался. Так и стоял, беспомощно сжимая и разжимая кулаки. А на Силию наверху в окне он даже не взглянул. И она ему рукой не помахала.
Стою во дворе, один глаз у меня стеклянный и половина мира для меня непроницаема.
— Эй, где ты там?! Сюда! Живо!
Это мадам Гамильтон. Молоточки ее слов ударяют в барабанные перепонки, но помни, Мини, что двери закрывать нельзя. Двери в этот засиженный тараканами чулан для тряпок, щеток, ведер и самой Мини всегда держи открытыми, чтобы Гамильтон было слышно.
Мини открывает кран, он торчит из стены, словно крюк…