Тот вечер стал для нас настоящим потрясением – мы ведь знали Фреда как совершенно безвредного. Его на несколько недель увезли в стационар. Вместе с ним забрали и металлические столовые приборы, и до самого конца моего пребывания в Доме Поддержки нам приходилось есть одноразовыми пластмассовыми вилками-ложками для пикников (вилки ломались примерно на пятом жевке). Все началось с моих художеств – ну, вернее, моих и Ван Гога, но доктор Шоу обвинил в случившемся рождественскую депрессию Фреда.
– Надин ощутила талант в кончиках моих пальцев уже на второй встрече, – сообщила я доктору Шоу на последней сессии. – Она такие вещи чувствует.
– Второй встречи?! Сколько же раз ты к ней ходила?
– Три.
– И сколько же она берет с тебя за визит?
– А сколько вы берете за меня с Женевы Свит?
– Миссис Свит оплачивает счета больницы, а не мои лично. Тебе кажется, что эта Надин действительно тебе помогает?
– Мне не кажется, я знаю, что помогает.
– Больше, чем я тебе помог? – Его лицо залилось краской. Такой сильной перед доктором Шоу я себя еще никогда не чувствовала.
– Во всяком случае, не меньше.
– За три визита?
– Ну.
Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.
– Твои дети – не твои дети, – произнес он. – Они – сыновья и дочери Жизни, возжаждавшей себя.
– Как это понимать? – я прикурила новую «Дорел».
– Это из «Пророка» Халиля Джебрана.
– Ну, если от этого мне должно стать лучше…
– От этого мне должно стать лучше, – сказал доктор Шоу и открыл глаза: – Долорес, как твой врач, я обязан сказать – ты совершаешь ошибку. Можно объяснить, почему?
– Валяйте, парьтесь, – разрешила я.
– Потому что ты не готова. Ты прошла впечатляющий путь, но у нас остались нерешенными важные проблемы.
– Например?
– Например, твой отец и твои отношения с людьми.
Сигарета задрожала в моей руке.
– У меня прекрасные отношения с людьми.
– Да, пока ты хорошо справляешься. Тебя любят в Доме, любят на работе. Но ты здоровая молодая женщина, Долорес, и в какой-то момент тебе захочется стать сексуально активной. А ты еще слишком уязвима, потому что…
Мне уже хотелось стать сексуально активной. Я даже стала активной до известных пределов, вот как мало он обо мне знал. Я целовалась по-французски с Дионом и Мелким Чаком в кладовке с реактивами – заманила их туда флиртом, а затем надавала по рукам, чтобы не лезли, куда я на сегодняшний момент не хочу. Что тут уязвимого-то?
– Вы хотите сказать, что мне придется прибегать сюда каждый раз и спрашивать разрешения, если мы с каким-то парнем решим…
– Я хочу сказать, что пока нам еще есть над чем работать.
– Ведь так до бесконечности можно, доктор Шоу. Я хочу независимости.
– Я пытаюсь научить тебя, как быть независимой.
– Я уже знаю, как быть и как жить. И этот разговор ничего не изменит – я все решила.
Доктор Шоу снова встал и принялся протирать резиновые листья.
– Вы вытерли дерево две минуты назад, – напомнила я.
Он резко развернулся ко мне:
– Ну, это уж мне решать, или как?
– А, ну, извините, что вообще дышу, – произнесла я. – Когда мы прекратим сессии?
Он снова сел в кресло и закрыл глаза.
– Знаешь, Долорес, я считаю, мы уже прекратили.
– Что, вот так просто?
Мне всегда представлялось нечто торжественное и церемониальное: сцена, поздравления и аплодисменты за мои достижения.
– Ты явно уже вылетела из гнезда. Ну что ж, лети!
Я бы предпочла, чтобы он сказал «плыви»: он же поместил меня в бассейн, а не на дерево. И еще мне хотелось, чтобы он на меня посмотрел.
– Ну, тогда хорошо. Адиос.
– Адиос.
Он всегда так любил зрительный контакт – я ожидала, что он захочет на прощание взглянуть на меня. Я встала.
– Доктор Шоу!
– М-м? – отозвался он, будто удивившись, что я еще в кабинете. Будто я страница календаря, которую он уже вырвал и выбросил.
– Я не говорю, что вы мне не помогли. Вы мне очень помогли. Иногда я действительно воспринимаю вас как свою мать. В хорошем смысле.
– Удачи, – сказал он.
Я открыла дверь. Кашлянула и подождала, чтобы он открыл глаза. Но доктор Шоу уже превратился в труп. Я перешагнула порог.
– Что вы за человек? – спросила Надин. – Как бы вы себя описали?
Я пришла к ней прямо от доктора Шоу, хотя мне не было назначено. Мне срочно понадобилось выяснить, правда ли счастье – это футбольный мяч, который ты ловишь, или это нечто более сложное, что приходится изобретать самой.
– Что я за человек? – повторила я. – Я… визуал.
Надин кивнула на «Волшебный экран» у меня на коленях.
– Тогда изобразите.
– Что изобразить?
– То, что сделает вас счастливой.
Мы сидели в ее кухне, а не в офисе, потому что я застала ее врасплох, постучав в окно на заднем фасаде. Я ожидала, что у нее в доме фосфоресцирующая атмосфера и восковые лампы, но на кухне у Надин стоял перламутровый стол из «Формики» и висели шторы, как в кафе, с помпончиками. Маленькая девочка с обметанными диатезом щеками и густыми, как у Надин, бровями сидела в манеже у плиты, жуя пустую коробку из-под содовых крекеров.
Мы с Надин некоторое время смотрели на серый «Волшебный экран» в ожидании, когда же я начну. Я стала крутить ручки.
