Сначала на экране появился кит, моя уэлфлитская китиха, только снова в океане – ее открытый рот уткнулся в верхний левый угол. Но я быстро сообразила, что делаю ошибку, и превратила изображение в мужчину, крупного здоровяка китовых пропорций.
– Это медведь? – озадаченно спросила Надин.
Тогда я покрыла его голову петлями кудрей и добавила глаза, бородку и узенькие очки в металлической оправе.
– Это мой муж, – ответила я.
Надин закрыла глаза и улыбнулась.
– Откройте глаза, Надин! Это он? Он сделает меня счастливой?
Она поморгала и взглянула на меня.
– Я просила нарисовать то, что сделает вас счастливой, – напомнила она. – Судьба не дает гарантий, как «Сирс и Робак». За сегодня с вас тридцать пять долларов.
Я вышла от нее, горизонтально держа перед собой «Волшебный экран», как религиозное приношение. Я не хотела, чтобы картинка рассыпалась, пока я не запомню ее как следует. Я донесла ее до самого дома почти не поврежденной.
На крыльце сидела Деполито.
– Что у тебя там, Долорес? – спросила она. – Новую нарисовала? Покажи!
Я в последний раз посмотрела на репродукцию и неистово затрясла экран.
Может, это рука судьбы, что пленки Эдди Энн Лилипоп, отснятые на «Инстагматике» и отправленные из Монпелье, Вермонт, приземлились на мой стол в фотолаборатории, но с этого момента я взяла судьбу в свои руки.
Заказ на проявку и печать снимков Эдди Энн поступил весной 1976 года – четыре пленки со школьной экскурсии в Нью-Йорк: девочки-подростки позируют стайками и смеются на гостиничных кроватях и ступеньках музея, мальчишки показывают в окна автобуса средние пальцы. Невозможно было понять, кто здесь Эдди Энн, но их учителя я узнала с первого снимка, скользнувшего по желобу аппарата.
Да и можно ли было его не узнать – письма и интимные полароидные снимки Данте, уже семилетней давности, хранились в Доме Поддержки, надежно спрятанные вместе с обрывком маминой картины в моем большом словаре Уэбстера между словами «расхрабриться» (набраться храбрости) и «шашлык» (жаренный на вертеле). В кармане рюкзачка эти фотографии и маленький квадратик холста приехали со мной из Пенсильвании на Кейп-Код, но в ту ночь, когда я пошла на свидание с моей китихой, я оставила их в номере мотеля. Вернула их мне не кто иная, как бабка: мотель переслал их в полицию Истерли через службу доставки посылок, а копы, в свою очередь, привезли запечатанную коробку на Пирс-стрит на полицейской машине. Иногда я по-прежнему рассматривала фотографии и клочок холста, когда мне нужно было найти в словаре, как пишется слово, или подпереть им открытое окно, или ощутить некую близость. Умоляющий взгляд Данте все еще трогал душу. Эти фотографии были одним из немногих секретов, которые мне удалось утаить от доктора Шоу.
Эдди Энн была по уши влюблена в Данте: она щелкала его всю поездку. Данте был снят спереди, со спины, с обоих боков, за едой, задремавшим, а одну фотографию сделали в вестибюле отеля, когда он вышел в нижней рубахе и пижамных штанах с таким видом, что его все достало. Он немного округлился и состриг свои баки-котлеты. Прямые каштановые волосы на затылке были длинноваты. Сколько я ни прищуривалась, я не смогла разглядеть обручального кольца.
Я начала думать о Эдди Энн как о младшей сестренке и сообщнице, а о Данте – как о моем будущем. Речи доктора Шоу о самоактуализации и контроле над своей жизнью вдруг приобрели новый смысл. Данте совсем не походил на большого кудрявого здоровяка, возникшего на «Волшебном экране» в кухне Надин, но ведь этому несоответствию легко найти объяснение. Может, доктор Шоу был прав и Надин действительно обманщица, или предсказание будущего не совсем наука, как мне казалось. Я напечатала для себя копии снимков Эдди Энн и отправила ей выполненный заказ, за исключением фотографии в пижамных штанах, рассудив, на правах старшей сестры, что девчонке рано такое разглядывать. Май, июнь и июль я работала сверхурочно, копя деньги на новую жизнь.
Никто из телефонисток, которым я звонила, не дал адреса Данте, но в публичной библиотеке Провиденса была целая стена телефонных книг со всей страны. На одной из тысяч тонких, почти прозрачных страниц я прочитала: «Дэвис, Данте, 229 – 1951, улица Бейли, 177». В тишине библиотеки отчетливо слышалось мое дыхание.
На третьем этажа стоял ксерокс. Я хотела скопировать страницу с телефоном Данте себе на память, но в ушах зазвучал голос доктора Шоу, призывающего меня бороться за свое счастье. Оглядевшись, я вырвала страницу (как там словарь определяет «расхрабриться»?). Я все равно опустила монетку в копир, прижалась лицом к стеклу и нажала кнопку. Жар от вспышки вызвал ощущение, будто я сделала с собой что-то окончательное, чего уже не переделать, словно я опалила себя рискованным, но правильным поступком.
