Мы и в самом деле часто проводили здесь время огромной компанией. Илья и Ваня привозили к нам в поселок девчонок. В жару мы отправлялись на речку, которая находится здесь поблизости, сразу за перелеском, и торчали там весь день. А вечером, не в силах расстаться, заваливались в местный магазинчик, брали колу и чипсы и болтали в этом сквере до тех пор, пока не отправлялся последний автобус в город. Бывало, что мы с Меньшовым проводили здесь время вдвоем. Летом этот сквер прячется от чужих глаз в кронах старых лип. Я сидела на коленях у Кирилла, и мы целовались до тех пор, пока мой телефон не начинал настойчиво вибрировать от звонков папы или Влада. Летом здесь пьянящий свежий воздух, и мерцающие звезды кружатся над головой. А сейчас вокруг серо, уныло и пусто. И ничего не пьянит и не кружится.
– Помню, – отвечаю я. – Да, управляющая компания решила заменить скамейки. И клумбы новые хотят разбить… И это даже хорошо, что ты приехал, Кирилл. Мне надоело от тебя бегать.
– Правда?
– Ага! – Я тоже встаю ногами на покосившуюся скамейку. Кирилл протягивает мне руку для помощи, но я игнорирую его жест. Сажусь рядом и прячу замерзшие руки в рукава пальто. – Мы ведь взрослые люди. Давай уже выясним все раз и навсегда. Я решила сразу сдернуть этот пластырь. Пусть будет еще больнее, но я готова.
Кирилл молчит. И я молчу, искоса разглядывая его. Как Меньшов нервно подергивает коленом и сцепляет пальцы в замок. Когда он так и не осмеливается начать первым разговор, я сообщаю:
– Встретилась за углом школы с Борисовой.
Тогда Кирилл поворачивается ко мне, и я ловлю на себе его больной, уставший взгляд.
– Сказала ей, что теперь вы можете встречаться в открытую, – продолжаю я.
– Но я не хочу с ней встречаться, – хрипло произносит Кирилл.
– Но ведь у вас что-то было? – прямо спрашиваю я, затаив дыхание.
– Было, – негромко отвечает Кирилл. – Один раз. До этого просто флиртовали друг с другом на сборах, но мне казалось, что это ничего не значит…
Я была готова к худшему, и все-таки мой мир с грохотом рушится, как стена.
– А сейчас думаешь, что что-то значит? – спрашиваю я каким-то незнакомым голосом. Задрав голову, рассматриваю серое небо. На Кирилла больше смотреть не хочется. – Когда это произошло?
Кирилл продолжает глухо:
– На День святого Валентина. Помнишь, мы тогда поссорились? Мы часто в последнее время ссорились, и мне казалось, что ты цепляешься ко мне из-за любой фигни. Сама говорила, что мы друг друга переросли…
Я вспоминаю, что такой разговор между нами действительно был. В конце января, когда мы разругались из-за какой-то глупости, я наговорила всего в порыве злости. В последнее время мы оба друг друга частенько обижали, но я все списывала на кризис. И надеялась его все-таки преодолеть.
– А с Наташей казалось все легко и без обязательств, – продолжает Кирилл. – В День святого Валентина я сильно на тебя разозлился. Но мне не хотелось делать тебе больно. Наташа видела, что я сам не свой, и предложила сбежать с уроков. Мы провели вместе весь день, вечером она пригласила меня к себе, мы купили вино. И только когда переспали, я понял, как сильно облажался. И что теперь все безвозвратно.
– А сразу во всем признаться? – со злостью спрашиваю я. – Зачем столько времени делать из меня идиотку?
– Я ведь знал, что ты меня не простишь. А после случившегося понял, что не хочу тебя терять.
Из головы не выходит разговор с Ваней. «Они практически каждый день встречаются за углом школы…» Мне не хочется выдавать Хованского, поэтому я осторожно спрашиваю:
– И после всего… вы с Борисовой больше не общались?
– Да если бы! Она мне проходу теперь не дает, – мрачно отзывается Кирилл. – И в тот вечер, когда я опоздал к вам и так тупо соврал тебе, я снова встречался с ней. Но не мог тебе сказать об этом. Я не знаю, как еще объяснить ей, что между нами больше ничего не может быть. Она даже шантажировала меня. Говорила, что расскажет все тебе. Поэтому я все эти дни и вел себя так странно. Избегал тебя, не знал, как в глаза смотреть…
– Значит, и с Наташей все оказалось не так просто и с обязательствами? – злорадствую я. – Облегчил себе существование, ничего не скажешь!
С неба снова припускает дождь, но мы не двигаемся с места. Меньшов прав: все безвозвратно. Кирилл утыкается лицом в мое плечо.
– Какой же ты придурок! – говорю я. Мелкие дробные капли стучат по лавке. – Ты все сломал!
– И сам внутри сломался, – говорит Кирилл, поднимая голову и заглядывая мне в лицо. Его глаза блестят, и я отворачиваюсь.
Мы молчим. Дождь набирает силу. Холодные капли неприятно закатываются за воротник пальто, и я ежусь. Тогда Кирилл расстегивает пуховик, снимает его и накрывает нас с головой. Теперь вокруг темно, тепло и пахнет уже родным древесно-кожаным парфюмом с горстью малины. Это запах моей первой любви.
– Помнишь, когда мне осенью исполнилось восемнадцать и отец начал давать свою машину, мы ездили в «кинопаркинг» под открытым небом? – спрашивает Кирилл. – Брали молочные коктейли и смотрели фильмы, сидя в салоне.
