Все они принадлежали к семейству Эркенон.
Все могли прочесть в его картинах то, что могли понять только они.
Этот запах похож на жалобный стон раненого фортака, который, царапая когтями влажный дерн, ползет туда, где его не достанет второй выстрел. От такого смрада невозможно отделаться. Он оседает в мозгу резонирующими волнами неотступной тошноты и внезапными спазмами сгущающегося мрака, вызывающими приступы кашля и заставляющими бороться за каждый вздох. Надо было биться, сражаться, яростно пробираться сквозь вязкие слои плотного зловония, чтобы, преодолев бессилие и удушающую влажность, проникающую в легкие, медленно ползти на слабый желтоватый свет, влекущий, словно огни далекого маяка, что указывает дорогу в безопасный порт…
Баркельби очнулся, лежа на боку, на металлическом полу, в углу небольшого помещения, наполненного желтым светом. Вероятно, он остался жив только благодаря такой позе, которая не позволила ему захлебнуться собственной рвотой, хотя он был весь обмазан ею. Ее едкое зловоние разъедало глаза. Мучительная боль раскалывала череп и мешала думать. Баркельби стиснул зубы, сосредоточился на пульсации чудовищной боли и, воспользовавшись приемом, усвоенным у Зерготта в окопах под Боззоканом, вытеснил ее за пределы внимания. Полегчало. Раскаленная игла, обжигающая мозг, превратилась в далекий ноющий отголосок где-то на горизонте сознания. Теперь он мог спокойно обдумать свое положение. Интересно, не постарался ли кто-нибудь специально расположить его тело именно таким образом. Баркельби долго размышлял над этим, но в итоге пришел к выводу, что это маловероятно. Столь же маловероятно, как и то, что вчера он пил только чистую водку, потому что не помнил, чтобы когда-либо чувствовал себя так плохо после алкоголя. Похоже, эти ублюдки из агентства Молака подсыпали ему что-то в бокал. Баркельби знал, что они способны на такое и не брезгуют любыми методами, если есть такая возможность, но не понимал, зачем им это понадобилось. Ведь он послушно исполнял приказы. Ответил на вызов и в соответствии с контрактом, заключенным с Молаком много лет назад, без промедления прибыл в Локудон. Это обычная процедура. Он проходил через нее много раз. Каждый агент, работающий в провинции, вдали от сердца Бритинейской Империи, далеко от Локудона и Матери Императрицы, обязан время от времени появляться в столице, чтобы очиститься от токсичных влияний чужих Беленусов. Однако на этот раз случилось нечто иное, нечто неожиданное. По какой-то причине его опоили, отравили и бросили в месте, ничуть не напоминавшем комнату, которую Баркельби снял два дня назад в одной из маленьких портовых гостиниц. Почему? Он понятия не имел.
Ноги Баркельби оказались под узкой койкой, прикрученной к стене, голова же упиралась в толстые металлические трубы. Он ухватился за них, подтянулся и сел. Состояние не ухудшилось. Лишь слегка усилилась далекая головная боль, но пока новых приступов тошноты не намечалось. Вероятно, желудок уже успел полностью очиститься от яда, и, судя по тому, что рвота не успела засохнуть, это случилось не более двух-трех часов назад.
Баркельби не мог определить, как долго лежал без сознания, прежде чем его начало рвать. Он рефлекторно потянулся к подмышке, к кобуре и с облегчением нащупал массивный приклад Зерготта. Тот уже много дней находился в спящем состоянии и, конечно, не поможет выяснить, как они здесь вдвоем оказались, но уже сам факт того, что Зерготта никто не забрал, очень поднимал настроение. Баркельби очень хотелось солгать самому себе и увидеть в присутствии Зерготта довод, что он не под арестом, хотя в действительности одно не исключало другого, ведь этот пистолет нельзя просто так забрать. Если бы кто-то, помимо Баркельби, вынул его из кобуры, Зерготт тут же проснулся бы и со свойственным ему остервенением отстрелил бы вору яйца. Или стал бы настолько тяжелым, что придавил бы похитителя к полу и упивался его мучениями. Правда, теперь, когда Енеропейская война стала далеким воспоминанием, редко можно встретить человека, носящего при себе сознательное оружие, приписанное одному, конкретному владельцу. И хотя для большинства человек с таким оружием – редкое зрелище, Баркельби догадывался, что заперли его в комнате профессионалы, способные распознать, что он носит под мышкой. Эти деятели не могли не знать, чем им грозит прикосновение к пистолету, а потому в целях безопасности предпочли оставить Зерготта в покое. «Тем лучше, – подумал Баркельби, – и для них, и для меня». Он сжал в пальцах приклад, расслабился и мысленно направил свой разум вглубь оружия. Внезапно холодная сущность проникла в его кости. Такое знакомое чувство, настолько неприятное, что к нему невозможно привыкнуть, но в то же время связанное с ощущением собственного могущества и вызывающее устойчивую зависимость. Волосы вставали дыбом, сокращалось дыхание, усиливалась эрекция. Зерготт вернулся.
«Что это так воняет?» – спросил он хриплым шепотом, который слышал только Баркельби.
– Я.
